12.06.2009

Учение и жизнь ранней Церкви. ч. 1

О книге
Предисловие к русскому изданию
ОТ АВТОРА
БОГ И БОГИ
   Религия в Римской империи
   В состоянии войны
   Правительство и общество
   Империя и христианство
ОБЩЕСТВО И МОРАЛЬ
   Обращение и его причины
   Крещение
   Евхаристическая жертва
БЛАГАЯ ВЕСТЬ И БЛАГОВЕСТНИКИ
   Библейский канон
   Толкование Писания
   Церковное руководство глазами «Дидахе»
   Церковное руководство глазами Климента Римского, Игнатия и Иринея
РАЗНОМЫСЛИЕ
   Ереси и расколы
   Маркион
   Гностицизм
   Сирийское христианство
   Монтанизм
РАННИЕ АПОЛОГЕТЫ
   Апологеты и апологетика
   Обвинения и опровержения
   Бог и Слово
   Святой Дух и Троица
ТРАДИЦИЯ И ИСТИНА: ИРИНЕЙ ЛИОНСКИЙ
   Роль Иринея в укрепления ортодоксального христианства
   Апостольская преемственность
   Правило истины
   Бог и Христос
   Человечество и искупление грехов
   Тертуллиан как верующий
   Тертуллиан как член церкви
   Тертуллиан как богослов
СЕКТАНТСТВО И ВЛАСТЬ ЕПИСКОПА
   Дионисий Коринфский, Серапион и Димитрий
   Римская церковь при епископе Викторе
   Богословские споры: Ипполит
   Порядок и дисциплина: Калликст
   Примирение и новые гонения
   Гонения и вопрос об отступниках
   Раскол и единство
   Киприан о падших епископах и о крещении
   АЛЕКСАНДРИЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ: КЛИМЕНТ
   Александрия и Климент
   Климент как учитель
   Познание Бога
ОРИГЕН БОГОСЛОВ
   Немного о жизни Оригена
   Догматика и Священное Писание
   Священные тексты и иносказание
   Бог и Троица
   Человеческая природа Христа
   Влияние Оригена на Дионисия Александрийского и Павла Самосатского

О книге

Учебник С. Холла написан объективно и аргументировано. Автора трудно обвинить в неуважении к какой-либо конфессии: он стремится показать путь развития догмы в течение первых пяти веков истории Церкви, когда закладывались основы ортодоксального, классического христианского учения. С. Холл дает блестящий анализ богословских течений и исторических событий наряду с подробным описанием быта, морали и обычаев в церковных общинах на протяжении этого периода, что позволяет глубже понять основы христианского учения.

Цитаты из Библии приводятся по изданию: Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета в русском переводе с приложениями. IV издание. Брюссель: Жизнь с Богом, 1989.

Правописание имен и географических названий приведено в соответствие с энциклопедическим словарем «Христианство» (ХРИСТИАНСТВО: Энциклопедический словарь: В 3 т. – М.: Большая советская энциклопедия, 1995).


Предисловие к русскому изданию

Появление книги Стюарта Холла «Учение и жизнь ранней Церкви» в русском переводе может вызвать скептические замечания у некоторых читателей: зачем издавать произведение английского автора, когда имеется великолепный отечественный учебник «Вселенские соборы» А. В. Карташева? Однако не стоит спешить с выводами. Работа С. Холла ни в коем случае не дублирует труд российского коллеги, хотя охватывает сходный исторический период.

Во-первых, книга А. В. Карташева, написана эмоционально и доступно, адресована широкой публике. Учебник С. Холла – глубокое научное исследование, рассчитанное на студентов, изучающих историю, философию и религию. Все приводимые сведения автор подкрепляет ссылками на первоисточники, снабжая читателя бесценными материалами по раннехристианской литературе. Он не боится цитат на греческом и латинском языках, хотя знающие люди утверждают, что появление иностранных слов на страницах книги снижает число ее потенциальных читателей вдвое. Любое имя или термин обязательно сопровождаются пояснением.

Во-вторых, при самом искреннем стремлении к объективности любая историческая работа является отражением определенного мировоззрения. Книга «Вселенские соборы» представляет взгляд Русской Православной Церкви и пронизана глубоким уважением к епископам и учителям, участвовавшим в составлении вероопределений и догматических постулатов. А. В. Карташев искренне восхищается великими церковными деятелями и вместе с ними клеймит тех, кто вносил смуту в христианское мышление. Будучи протестантом, С. Холл не испытывает благоговения перед причисленными к лику святых богословами и не скован авторитетностью церковного предания. Он по возможности избегает титула «Великий», известных мыслителей не называет «святыми отцами», вместо «папа» или «патриарх» обычно употребляет «епископ Римский» или «епископ Константинопольский». Английский профессор старается не использовать ярлыков типа «еретик» или «святой», все участники исторических событий – прежде всего обыкновенные люди с их слабостями и ошибками.

С. Холл обычно не навязывает личных пристрастий при описании действующих лиц, но по крайней мере один раз он отступил от этого правила, представив крайне неприглядный портрет Афанасия Великого. Видимо, на английского историка сильное впечатление оказали работы противников этого сложного человека, где тот обвиняется во всех смертных грехах. Но не стоит забывать, что, по свидетельству самого С. Холла, воспитанные греческими риторами спорщики были склонны преувеличивать недостатки своих соперников. Чтобы портрет Афанасия не оставался односторонним, приведем похвалу в его адрес, высказанную Григорием Богословом (или Григорием Назианзином, как называет его С. Холл). К этому каппадокийцу английский профессор испытывает явную симпатию и даже нежность, а потому должен прислушаться к его мнению: «Хваля Афанасия, буду хвалить добродетель; ибо одно и то же – наименовать Афанасия и восхвалить добродетель, потому что все добродетели в совокупности он в себе имел» («Слово 21»). Проступки этого незаурядного богослова Григорий относит на счет хитрости врагов, заманивших того, кто был «бронею Церкви», в западню. Однако ему удалось опровергнуть наветы, устоять против соблазнов и вновь встать на защиту правоверия. Работы Афанасия о Троице, «превосходящие других любомудрием и разумением», не перестают восхищать потомков.

В целом же учебник С. Холла написан объективно и аргументировано. Автора трудно обвинить в неуважении к какой-либо конфессии: он стремится показать путь развития догмы в течение первых пяти веков истории Церкви, когда закладывались основы ортодоксального, классического христианского учения. С. Холл дает блестящий анализ богословских течений и исторических событий наряду с подробным описанием быта, морали и обычаев в церковных общинах на протяжении этого периода.

Несмотря на многочисленные конфликты, ранняя Церковь сохраняла известное единство: далеко было до «Великого раскола» между Востоком и Западом и еще дальше до Реформации. Все христиане могут назвать Иустина, Киприана, Ори-гена, Василия и Августина «своими» богословами, ибо благодаря им – и многим другим их современникам – наша догматика приобрела богатство и глубину, и именно их достижения объединяют нас сегодня, независимо от церковной принадлежности. Книга С. Холла позволяет всем нам лучше разобраться в событиях первых пяти веков от Рождества Христова и глубже понять основы христианского учения.

Елена ПОДОЛЬСКАЯ.


ОТ АВТОРА

Книга, предлагаемая на суд читателя, обязана своим появлением немалому числу людей. К ее написанию меня подтолкнули знакомые из лондонского Общества распространителей христианской литературы (SPCK). Основные темы были разработаны не без помощи коллег по кафедре исторического богословия Лондонского университета Ричарда Прайса и, особенно, Антони Мередита, которого вначале я пригласил в соавторы. Когда же обстоятельства принудили его отказаться от совместного написания книги, профессор любезно предоставил мне весь собранный материал. В тексте наверняка можно найти его слова, выражения и целые фразы, да и ряд концепций по праву принадлежит не мне, а моему уважаемому коллеге, которому я бесконечно благодарен за доброту, великодушие и участие. Кроме того, я весьма признателен многим поколениям студентов богословских факультетов Ноттингемского университета и Королевского колледжа, на которых я проверял свои идеи. Они непрерывно заставляли меня думать над ясностью изложения, что-то совсем отказываясь понимать, а что-то понимая превратно. Если кому-то из изучающих богословие и древний мир моя книга поможет оценить высочайший уровень мышления, присущий той эпохе, я буду считать свой долг выполненным. Королевский колледж предоставил мне не один творческий отпуск, и часть этого времени я смог посвятить написанию данной работы. Еще в большей степени ее успешному завершению способствовали настойчивые, но ненавязчивые и доброжелательные советы коллег, с кем мне выпала честь проработать в Королевском колледже более двенадцати лет. Да не угаснет в стенах его жажда споров и научного поиска!

Составляя завещание, религиозные люди прошлых лет заканчивали его словами: «О Боже Всемогущий, в руки Твои предаю мою душу и мое тело». Так же и я посвящаю сию рукопись Тому, Чье Слово есть основа всего истинного богословия: ибо как можем мы говорить о Нем, если Он Сам не вложит речь в уста наши? Однако в тех же старинных завещаниях земное богатство христиане оставляли самым любимым из родных и близких, и я тоже спешу вручить эту лучшую из моих работ той, кого уже много лет имею счастье называть своей женой. Милая Бренда Мария поддерживала меня в период поиска призвания и становления как ученого, ее советы и интерес к данной книге не дали угаснуть моему энтузиазму, а высокое профессиональное мастерство помогло ей составить прекрасный алфавитный указатель, за что я ей особенно благодарен.

Стюарт Джордж ХОЛЛ 16 декабря 1990 г.

О Премудрость, дыхание силы Божией! Ты по чистоте своей сквозь все проходишь и проникаешь, быстро распростираешься от одного конца до другого и все устрояешь на пользу. Приди и научи нас целомудрию и рассудительности, справедливости и мужеству, дабы жизнь наша была угодна Господу...


БОГ И БОГИ



Религия в Римской империи

Евангелие Иисуса Христа постепенно распространялось в религиозном мире. В ту эпоху каждый город-государство имел свое собственное божество, в чьи обязанности входили обеспечение процветания и защита от врагов. Афины надеялись на Афину Палладу, Рим полагался на могущество Юпитера, а в Эфесе славили Артемиду. Но ни один бог и ни одна богиня не претендовали на единственность, напротив, число их непрерывно росло с расширением Римской империи.

Поклонялись обычно конкретному изображению, изготовленному с большим искусством и украшенному драгоценными металлами. Идолы устанавливались в храмах или иных местах для молитвы и надежно закрывались тяжелыми дверями для защиты от воров и осквернителей, так что увидеть их было почти невозможно. Лишь в особые дни, например на ежегодном празднике данного бога или по случаю победы в битве, в честь окончания стихийного бедствия или при угрозе нападения врагов, врата храма отпирались. Делали это особые избранники или жрецы в присутствии большого числа людей. Народ собирался в святилище, а кому места не хватало – толпились вокруг, в прилегавшей к храму роще или во дворе. После торжественного открытия дверей следовали соответствующие случаю ритуалы. Часто это была торжественная процессия по улицам города, иногда жертвоприношения, для чего перед входом стоял каменный алтарь. Устраивались праздничные зрелища, игры, спортивные состязания, пляски. В храмах проходили и важнейшие гражданские события: церемонии вступления в должность магистратов (их избирали на год), объявления о начале войны или, наоборот, о подписании мирного соглашения. Все, что происходило на стадионах, в театрах, в армии, было пронизано религиозными элементами. Если в тот день бог не оказывался, на беду, чем-то недоволен, он всегда с удовольствием помогал тем, кто взывал к его имени. Боги и богини не были столь ревнивы, как Бог Израилев (см. Исх. 20:5). Главный покровитель города легко мирился с присутствием других объектов поклонения. В мифах их всех соединяло родство, они жили большой, хотя и не очень дружной семьей на горе Олимп, а время проводили в спорах о судьбе суетящихся внизу человеческих существ. Некоторым из них они помогали, а другим мешали, причем и добро, и зло людям нередко делалось просто из желания олимпийцев досадить друг другу. Для такого большого числа богов были причины, но корни их находились намного ближе, чем Олимп. Во-первых, каждому божеству отводился свой круг обязанностей. Так, Юнона приносила пользу Риму: как супруга Юпитера она заботилась о благополучии семей. Эскулап был в большом почете по всей империи благодаря своей способности исцелять от болезней. В Деметре нуждались сельские районы Греции, ведь только она могла помочь вырастить хороший урожай. К Посейдону же обращались при землетрясениях и кораблекрушениях.

Во-вторых, богатые граждане возводили храмы на собственные средства. Чаще всего так выражали благодарность какому-то из богов за чудесное избавление от опасности или выполняли некогда данный обет. Порой благотворители утверждали, что к построению храма их подтолкнула мистическая встреча с божеством или его тайное послание. Например, после победы над Антонием и Клеопатрой в битве под Акци-ем в 31 г. до н. э. император Август воздвиг храм Аполлона в Риме, ставший соперником храму Юпитера. Август был уверен, что своим успехом обязан Аполлону, так как перед сражением прятался в небольшом гроте, посвященном этому богу.

В-третьих, расширение пределов империи приводило к заимствованию богов у соседей. В сельских районах Греции всегда были места, привлекавшие паломников. Например, в Дельфу со всех концов стекались желающие узнать будущее у таинственного оракула. В знак благодарности за полученные предсказания люди совершали жертвоприношения, нередко потрясающие своей пышностью. Кроме того, представители римской власти и купцы немало путешествовали и, встречаясь в других странах с новыми религиями, часто привозили домой какого-нибудь идола. Происходил процесс принятия чужих божеств в свою культуру. Греческие и ближневосточные кумиры отождествлялись со сходными латинскими богами: Артемида с Дианой, Арес с Марсом и т. д. Иной раз священные фигурки привозили в Рим как военную добычу или как предметы искусства, при этом благоговение перед ними сохранялось и у новых хозяев. В большом храме, посвященном главному богу, обычным делом были дополнительные алтари для второстепенных идолов.

В-четвертых, появилась мода на тайные поклонения, распространению которой способствовало оживленное сообщение между частями Римской империи. Среди наиболее популярных были культ бога виноделия Диониса и египетской богини Изиды, обладавшей весьма широким кругом интересов. В христианские времена многие военное стали поклоняться персидскому богу Митре. Во всех этих культах существовал обряд посвящения для новообращенных, но причастность к мистическому культу не мешала им оставаться приверженцами общепринятых религий.

И, наконец, в-пятых, проводилось намеренное насаждение государственного культа в соответствии с ростом империи. Преемники военачальника Птолемея, египетского наместника Александра Великого, старались привить поклонение малозначительному богу по имени Сарапий, которому приписывались черты царственного Зевса и целителя Эскулапа, а также ответственность за сезонное изменение уровня воды в Ниле, столь важное для жизни Египта. Папирусы свидетельствуют, что культ успешно распространился в народе. Император Август, основатель Римской империи, обожествил не только родственников, в частности, своего отца Гая Юлия Цезаря, но и самого себя, потребовав славить «Рим и Августа». Именно такая надпись есть на алтаре в Лугдуне (современный Лион), так же назывался традиционный праздник галльских провинций.

Крупные храмы, мелкие алтари и просто священные фигурки были повсюду: в городах и деревнях, у обочины дороги, в саду, перед лавкой торговца. Второстепенные божества (греч. daimori) обитали в лесах, горах, источниках, реках. Некоторые из них были злы и прятались на опасных перекрестках и в местах казней. Другие оставались доброжелательными или озорными духами колодцев и деревьев.

Богов было не просто много – они были везде. Перед началом любого дела люди взывали к добрым духам, а при малейшей неудаче ублажали злых. Если молитвы и жертвы помогали, богам полагалась награда: это мог быть и букет цветов, и новый храм. Волю богов пытались узнавать не только через предсказания звездочетов. Всеобщим доверием пользовались колдуны, толковавшие траекторию полетов птиц и форму внутренних органов убитых животных. Многие надеялись на таинственные изречения оракулов и провидцев, прятавшихся в глубинах пантеонов. Семейные праздники отмечались в храмах, где жрецы за умеренную плату забивали и жарили домашних животных. Отсюда же мясо поступало на базары. Перед свадьбой девушки посещали Юнону или Венеру, а при угрозе развода женщины обращались к «усми-рительнице мужчин» (безымянной богине Dea viriplaca). В преддверии храма громоздились идолы и религиозная утварь, статуи богов стояли и на улицах городов. Из уст в уста передавались истории о том, как кому-то явился дух. Рассказы сопровождались советами, что в таких случаях лучше делать, чтобы не разозлить непрошеного гостя, а, наоборот, понравиться ему и услышать от него что-нибудь полезное. Когда человек проходил мимо идола или храма, он целовал свою руку, надеясь на благосклонность божества. И речь идет не только о жителях Афин, которых апостол Павел нашел «особенно набожными» (Деян. 17:22; примечательно, что он сказал это в похвалу, а не в осуждение). По всей империи в самом деле было много очень религиозных людей, которые свято верили, что земного успеха и благополучной загробной жизни можно добиться, если правильно вести себя с духами. Не все отличались такой твердостью убеждений, но и менее набожные полагали, что порядок в обществе, власть закона и императорский престол зависят от добрых отношений с традиционными богами. Именно поэтому цель общественной политики оказалась заключена в краткой латинской фразе «pax deorum», которую можно перевести как «спокойствие богов» или «мир с богами».


В состоянии войны

Неудивительно, что с религией многобожия (политеизмом) Бог Израилев находился в состоянии войны. Его народу запрещалось обращаться к иным богам, кумирам или духам. Священные книги иудеев полны рассказов о суровых наказаниях, которым подвергались идолопоклонники. «Ибо все боги народов – идолы, а Господь небеса сотворил» (Пс. 95:5). По-гречески «божество» – daimon, daimonion. С появлением христиан это слово приобрело отрицательный оттенок и стало использоваться для обозначения злых сил, чья власть над миром держится с позволения Бога или сохраняется в наказание. Приверженцы новой веры обращались к согражданам с пламенными призывами обратиться «к Богу от идолов, чтобы служить Богу живому и истинному и ожидать с небес Сына Его, Которого Он воскресил из мертвых, Иисуса, избавляющего нас от грядущего гнева» (1 Фесс. 1:96-10). «Мы... не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого... Оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться. Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых» (Деян. 17:29-31).

Благая Весть содержала трудный для понимания постулат о Воскресении Иисуса Христа, а также возмутительное предсказание Страшного суда, на котором весь мир предстанет перед лицом Бога Израилева. Тем не менее, сама идея единобожия не должна была показаться чужеродной думающим грекам и римлянам, ибо философы часто ставили под сомнение истинность политеизма. Большинство мыслителей сходились на том, что вселенной управляет единый Промысел (греч. pronoia). Ученики Эпикура (IV-III века до н. э.) отвергали эту идею, утверждая, что боги существуют, но не вмешиваются в дела людей, мир же не что иное, как свободное падение атомов. Однако они не смогли привлечь достаточного числа поклонников. В устах признанных философов раннехристианской эпохи само слово «эпикуреец» звучало как оскорбление, а отрицать власть Судьбы считалось противным общественной морали.

Античная теология вобрала в себя черты трех основных течений философии того времени:

1. Платону (428/427-348/347 гг. до н. э.) она обязана твердым убеждением в том, что лишь запредельный мир чистого разума или духа является устойчивым и постоянным. Там находятся образцы (называемые «формы», «идеи») для всего преходящего и материального, что есть на Земле. Человеческая душа наделена интеллектуальным элементом, который «догадывается», что окружающие нас вещи – не более чем отображения или копии идей. Таким образом, знания о сверхчувственном бытии являются врожденными, знакомыми по предыдущей духовной жизни. Эта часть души принадлежит неизменному и вечному космосу, а потому – бессмертна. В часто цитируемом «Тимее» Платон описывает творца-демиурга (греч. demiurgos), создающего мир путем копирования вечных идей. По мнению самого философа, этот рассказ ближе к мифологии, чем к теологии, однако образ ума-демиурга может послужить шагом навстречу христианству, поскольку напоминает библейского Творца. Платон также утверждал, что истинное Божество должно обладать неизменностью, свойственной миру идей, а потому с презрением отвергал легенды о страстях, метаморфозах и бурной деятельности олимпийцев, о которых писали поэты.

2. Аристотель (384-322 гг. до н. э.) развил концепцию своего учителя и заявил, что Бог есть неподвижная субстанция, единственным занятием которой является самосозерцание (поскольку ничто иное не может быть достойно ее внимания). Все остальное движется и существует, ибо желает Бога, а никакого сверхприродного мира идей нет вообще.

3. И, наконец, движение стоиков, основанное Зеноном (336-264 гг. до н. э.), считало Бога источником порядка во вселенной. Бог есть некое разумное существо (logos), мировая душа (psyche), огневидное дыхание (рпеита или aither), пронизывающее космос. Однако Он обладает и материальными свойствами, Его сферическое тело (soma) удерживает мир в бесконечной пустоте, обеспечивает его единство, а потом уничтожает в огне. Согласно стоикам, высшая добродетель для человека – помогать реальному земному государству, поскольку оно установлено по воле Промысла Божия, или Судьбы.

Благодаря этим трем направлениям в философии античные мыслители могли бы прийти к некой форме монотеизма еще до Христа и первых святоотеческих творений. Достаточно сделать аристотелевского Бога немного более деятельным, а Бога стоиков – более потусторонним. Близка к монотеизму и идея о некой Высшей Силе, которая поручает сотворение вселенной своему помощнику-демиургу, называемому иначе «мировая душа» или logos (т. е. разум, мыслительные способности).

Такие концепции были совместимы с привычной религией и ее обрядами, хотя нередко традиционные ритуалы без лишнего шума переосмысливались: жертвы приносили уже не потому, что боги в них нуждались, а как символ молитвы праведника; поэтические мифы о добрых и злых делах, совершаемых духами, рассматривались уже как аллегорические рассказы о жизни людей и их нравственных ценностях. В результате создались предпосылки к положительному восприятию христианской проповеди, чем и воспользовался апостол Павел по приезде в Афины, приведя в своей речи высказывания двух греческих стихотворцев: «Ибо мы Им живем и движемся и существуем»; «мы Его и род» (Деян. 17:28). Более того, в изречениях философов можно обнаружить библейскую истину, к которой они пришли самостоятельно, путем разумных рассуждений. Последнее обстоятельство подробно рассмотрено в творениях христианских мыслителей, которые прекрасно разбирались в классической античной литературе.

Об образовании следует сказать особо. Несмотря на ханжеские протесты ряда христианских проповедников, резко критиковавших идеи Платона и других языческих философов, античная поэзия оставалась неотъемлемой частью школьных программ. Культурные люди Греции продолжали читать Гомера и великие греческие трагедии, а латиняне не могли расстаться с Вергилием и Теренцием. Мыслящая среда не отказалась и от книг по философии и ораторскому искусству, историю по-прежнему изучали по Цицерону и Саллюсту. Греческая, а тем более римская система образования включала не только грамматику, арифметику, музыку и астрономию, но и риторику, то есть искусство убеждать, хвалить, осуждать, обвинять и защищать. Такие навыки были необходимы каждому, кто собирался жить в обществе, а философы постоянно совершенствовались в способности выражать свои мысли.

Именно поэтому христиане не только отдавали детей в классические школы, но и сами служили там учителями. В 362 г. император Юлиан (прозванный Отступником) запретил христианам преподавать античную литературу, и эта мера была наиболее действенной в деле возвращения язычества и оказалась самым тяжелым ударом по Церкви из всего, что он сделал. Разными способами верующие пытались оправдать преподавание в своих школах классических авторов. Климент Александрийский не раз подчеркивал необходимость изучения греческой культуры для правильного понимания христианства, а со времен императора Константина распространилось убеждение, что Вергилий предсказал Рождество Христово и установление Его царства («Эклог» 4). Многие христианские богословы изучали риторику, что оказало влияние на то, как они толкуют библейский текст и как излагают свои аргументы. Их беспощадность и сквернословие в адрес своих противников выдают их усердие в школьные годы: так в академиях обучали мальчиков искусству побеждать в споре.


Правительство и общество

Общество, в котором распространилась Церковь, не могло не оказать на нее влияния. В основе социального деления лежало семейство, или дом (лат. familia, греч. oikos/oikia). Большинство городов было создано несколькими большими кланами, во главе каждого из которых стоял уважаемый человек. Кроме городского жилья, у него была и деревенская усадьба (лат. villa). Обычно семейством управлял отец, хотя есть данные и о таких, где начальствовала мать, например дом Лидии в Деян. 16:12-15. Жена и дети составляли основу семьи. У них были не только особые права и богатство, но и некоторые обязанности. Их имена вносились в список горожан. Им приходилось исполнять гражданский долг (участие в ремонте зданий и акведуков, предоставление актеров и гладиаторов для зрелищ), а также платить налоги, с чем справлялись легко, выколачивая деньги из наемных крестьян.

К основной семье добавлялось какое-то число свободнорожденных, но обедневших граждан, не способных содержать собственный дом. Глава семейства предоставлял им жилье типа квартиры или небольшого флигеля, где они могли завести семью в современном смысле слова. Социальная защищенность этого слоя полностью зависела от богатого покровителя, который даже платил за обучение их сыновей, а взамен от них требовал преданной службы. Однако основную работу по дому делали не они, а рабы. Средства на существование поступали от усадьбы, где большую часть труда также исполняли невольники.

Формально у рабов не было прав, хотя иногда законодательство могло защитить их от слишком жестокого обращения. Некоторые хозяева полагали, что выгоднее держать слуг здоровыми и счастливыми, поскольку от них произойдет полноценное потомство новых подневольных тружеников, а кое-кому из рабов даже позволялось получить образование. Некоторым удавалось заработать деньги и купить себе свободу. Для этого существовала юридическая процедура, которую проводили в храмах. Порой освобожденные люди оставались у прежних хозяев, но уже на положении свободных работников. Обращение с невольниками разнилось. Иногда к ним относились, как к членам семьи, а порой, особенно если речь шла о военнопленных, их принуждали делать непосильную работу, плохо кормили, истязали, пока несчастный не находил утешение в мире ином. Хуже всего приходилось рабу, чьи хозяева были бедны, поскольку в случае болезни или старости ему не оказывали никакой помощи.

Жизнь горожан была отмечена всеми достижениями цивилизации. Здесь процветали торговля, образование, религия, театр, спорт, а главное, в городе находилось непревзойденное по силе человеческого общения место – форум – сердце и жизнь полиса. Мастерство ремесленников превращало поступающее из сельской местности сырье в великолепные товары. Города держались свободно и независимо, у некоторых даже имелись элементы самоуправления (совет и муниципальный бюджет), несмотря на формальную принадлежность Римскому государству. Проезжая через полис во время путешествий, а иногда и просто в случае серьезной необходимости, императоры не стеснялись обращаться к городам за денежной помощью на содержание суда и армии. Такие поборы вели к увеличению мзды, взимаемой с городских семейств, а это отражалось на всех нижестоящих ступенях социальной лестницы и ухудшало прежде всего положение беднейших слоев. Многие богачи относились к неожиданным сборам податей как к части жизни и не противились. Некоторые даже добровольно жертвовали деньги на установку новых статуй или постройку общественных зданий, надеясь обессмертить свое имя. Тем не менее, немалое число граждан пыталось уклониться от выполнения общественного долга, так что за право на получение льготы завязывалась жестокая борьба.

Римская империя достигла огромных размеров, захватив территорию от Британии на севере до Египта на юге, подчинив себе Мавританию (ныне Марокко) и Месопотамию, покорив Малую Азию (большую часть современной Турции) и всю Европу западнее Рейна и южнее Дуная. На этих землях установилась военная диктатура. Республиканские институты Рима, древнего города-государства, оказались упразднены из-за неспособности обеспечить порядок в растущей империи. Влиятельные полководцы пренебрегали юридическими формальностями или злоупотребляли ими, а в конце концов захватили власть и поставили ее на стражу своих интересов. После опустошительных гражданских войн объявился претендент на звание единовластного правителя. Им стал приемный сын Юлия Цезаря, известный вначале как Октавиан, а позже принявший титул Августа. Он взошел на престол с намерением возродить землю отца, процарствовал с 31 г. до н. э. до 14 г. н. э. и вошел в историю как основатель Римской империи и автор новой конституции 27 г. до н. э.

Взяв себе звание «император», означающее «военачальник», Октавиан Август встал во главе армии, а также назначил себя верховным правителем ряда провинций и послал туда родственников, чтобы те вели дела от его имени. В остальных местах у власти остались представители римского сената, избранные в магистраты, а позже направленные в провинции. Однако и там господствовала воля императора, поскольку спорить с «принцепсом» (главным гражданином) никто не осмеливался. В латинском мире не использовалось слово «rex» (король, царь), но власть кесарей была абсолютной, их приказы приравнивались к закону, а после смерти их объявляли богами и назначали жрецов для выполнения обрядов в их честь (но это только в том случае, если усопшего императора не обвиняли вдруг в злостной тирании с последующей отменой всех его указов). В то же время в грекоязычном обществе, на Востоке, императоров величали королевским титулом basileus, так же как персидских и македонских царей, и поклонялись им при жизни, как ранее эллинским князьям, считавшимся полубогами, или римским прокураторам в старые республиканские времена. После 14 г. н. э. власть унаследовали жена Августа и его семья, с некоторыми осложнениями им удавалось удерживать престол в своих руках, пока не воцарился Нерон (54-68 гг.). Недовольные полководцы убили его и объявили врагом отечества. После недолгой борьбы с другими заговорщиками императором стал Веспасиан (68-79 гг.), и с него началась новая династия.

Существовали два аспекта государственной системы, от которых особенно зависела жизнь простых людей: армия и бюрократия. Граждане страдали от безнаказанности военных, которые официально и неофициально вмешивались в их жизнь. Например, прохожих могли заставить поднести тяжелую поклажу, а городам приходилось безвозмездно размещать у себя многочисленные воинские подразделения. Обычно воины жили в обособленных лагерях, а по выходе на заслуженный отдых селились в «колониях», где поддерживался некий гражданский порядок, и у каждого ветерана был свой участок земли. Государство рассчитывало на помощь отставных военных в случае непредвиденного нападения врага. Некоторые важные города строились как гарнизонные, например Кесария Севастийская, главный город Палестины. В III веке военные приобрели такую власть, что могли без труда свергать и возводить на престол императоров; нередко полководцы, одержавшие ряд побед на отдаленных рубежах, возвращались в Рим при поддержке своего войска и занимали престол того, кто посылал их хранить покой отечества. Реформы Диоклетиана (284-305 гг.) вернули стабильность власти путем ее разделения, но его преемники продолжали укреплять свои позиции при помощи армии и кровопролитий.

Бюрократия же началась под видом военной администрации и неоднократно использовалась для того, чтобы вставлять палки в колеса правительству. Императоры издавали одни и те же указы по нескольку раз, но предполагаемых перемен не происходило, потому что местные чиновники препятствовали претворению в жизнь законов, способных ущемить их положение. Кроме того, те же бюрократы нашли легкий путь к личному обогащению в бесконечных поборах с посетителей. Взятки были настолько распространены, что стали нормой жизни.


Империя и христианство

Римское общество легко справлялось с большим числом богов. Философы могли подвергать сомнению их способности или само их существование, но путешественники, воины и купцы привозили все новых. Иудеям и самарянам позволялось исповедовать религию предков, и в их обряды и традиции никто напрямую не вмешивался. Конечно, восстания, мошенничество или беспорядки могли заставить государство принять жесткие меры, но их нельзя было назвать «преследования за убеждения».

С христианством же дело обстояло по-другому. В течение первых трех столетий оно почти все время находилось на нелегальном положении, а верующих жестоко наказывали, о чем будет рассказано ниже. Причины этого остаются неясными, по крайней мере до 249 г., да и уровень гонений существенно разнится в зависимости от времени и места.

Сохранились свидетельства о преследованиях христиан в I веке, но подробностей в этих материалах приводится мало. Прежде всего это ранние книги Нового Завета: 1 Фес. 1:14-16; Рим. 8:35-36; Мк. 13:9-13; Деян. 6:8 – 8:1 и 12:1-3; Откр. 2:13. К ним следует добавить описание мученической смерти Иакова, брата Господня, у Иосифа Флавия («Древности Иудейские», 20.9.1) и в христианских апокрифах. В этих документах вина за гонения приписывается иудеям. Доля истины здесь была, особенно когда события происходили в Палестине. Тем не менее нельзя исключить возможность сильного преувеличения, так как защитники христианства стремились переложить на иудеев ответственность за беспорядки, возникающий при общении приверженцев двух религий, и так оправдаться перед римскими властями. В Деяниях описан ряд случаев, когда иудеи навлекали гонения на христиан, а римские чиновники (точнее, те из них, кто был честен) предотвращали это, например, Деян. 18:12-17.

Упоминания об императорских распоряжениях, направленных против христиан, имеются у Светония, они относятся к 49 и 64гг. («Клавдий», 25.4; «Нерон», 16.2). Более интересен рассказ Тацита о гонениях во времена Нерона («Анналы», 15.44.2-8). В нем ясно просматривается отношение к проблеме самого Тацита, образованного чиновника благородных кровей, но реальные события можно восстановить лишь отчасти. Согласно записи в «Анналах», в Риме произошел сильный пожар. Поскольку огонь «удачно» уничтожил как раз те районы, которые Нерон планировал перестроить в своих целях, в народе возникли подозрения. Чтобы отклонить от себя гнев толпы, император обвинил в поджоге христиан. Тацит пишет, что жестокость наказания потрясла горожан, хотя они и «ненавидели христиан за их мерзости». Тут же Тацит добавляет, что христиане были осуждены «не столько за поджог, сколько за свою ненависть ко всему роду человеческому».

Гонения Нерона, видимо, не подкреплялись никаким «особым законом» против христиан, потому что верующих судили за конкретное уголовное преступление. (Тем не менее некоторые утверждают, что антихристианский указ имел место, но погиб с другими юридическими документами Нерона, так как император был посмертно проклят, а результаты его законотворчества уничтожены.) Картина гонений обретает еще более яркие краски благодаря христианским документам:

Первому посланию Климента 5-6 и записям Евсевия о гибели Петра и Павла в Риме, однако в них не объясняются причины преследований.

Наиболее полезными оказываются послание Плиния Младшего (10.96), написанное им императору Траяну в 112 г., и ответ Траяна. Будучи наместником в Вифинии, Плиний спрашивает Траяна, что делать с христианами. Он не знает, поступать ли со всеми одинаково или наказать только старейшин; прощать ли тех, кто отречется от веры; преследовать ли за принадлежность к общине или только за «тайные преступления, связанные с именем общины». Наместник сообщает, что освободил людей, согласившихся принести жертву богам, возложить к статуе императора вино и курения, проклясть Христа и тем доказать, что они – не христиане, «ибо подлинных христиан такое сотворить ничем не заставишь». Далее Плиний рассказывает о расследовании «тайных преступлений», которое он провел, допрашивая отрекшихся христиан и пытая «двух служанок, называемых среди христиан диакониссами». Видимо, наместник полагал, что женщин будет легко сломить. Он выяснил, что во время собраний верующие давали обеты жить добродетельно, пели хвалу Христу, ели «еду обычную и безвредную», а еще обнаружил «превратное и противоестественное суеверие». Как известно, одно из распространенных мнений было, что христиане едят человеческую плоть (Евсевий, «Фиестийс-кие трапезы», 5.1.14; Афинагор, «Прошение», 3). Это, конечно, было бы преступлением, и именно его искал Плиний.

В своем ответе Траян одобряет действия Плиния, но напоминает, что не следует нарочно разыскивать христиан или привлекать их к суду по анонимным доносам. Это означает, что император согласен с казнью упорствующих христиан, которых наказали за принадлежность общине, и с помилованием отступников, подтвердивших свое отречение. Получается, что христианство действительно каралось смертью, но слишком усердствовать в поиске его приверженцев указа не было. Возможно, наличие отступников внушало надежду, что скоро «вредное суеверие» исчезнет само собой.

Расследование Плиния показывает, что для обвинения в приписываемых христианам «мерзостях» оснований не было. В противном случае отрекшихся христиан не помиловали бы. Ложные подозрения возникли, скорее всего, по причине ореола таинственности и обособленности, окружавшего христианские собрания. В проповедях говорилось, что их Бог будет судить всех неверующих, после чего тех ждут проклятие и вечные муки. Слышать такое было обидно, вследствие чего появлялись сплетни о людоедстве и кровосмешении, а также об «атеизме» – ведь христиане отказывались признавать каких-либо богов, кроме своего. В христианской апологетике неоднократно звучит призыв: нельзя наказывать верующих лишь за принадлежность к общине, судите нас по тому, как мы живем.

Существует целый ряд теорий, объясняющих подпольный характер раннего христианства. Версия об антихристианском законе, якобы принятом Нероном в 64 г., не подтвердилась, несмотря на ее популярность у апологетов, утверждавших, что гонения начал именно этот тиран. Высказывались предположения, что наказание выносилось за неповиновение, ибо оно было оскорбительно для суда. Сторонники этой точки зрения ссылаются на Плиния, жаловавшегося на упорство обвиняемых, но, хотя некоторые христиане и могли привести в ярость членов магистрата, все-таки их должны были прежде заподозрить в каком-нибудь ином преступлении, а уже потом привести в суд (где они и оскорбили бы членов магистрата своим упорством).

Некоторые ученые полагают, что верующих судили за измену Родине. Действительно, есть записи о мученике из Сцил-лы, которому велели поклясться в верности императору, а он ответил, что «не признает империи мира сего» («Страсти сцил-лийские»), но это – единичный случай. Ближе к истине наблюдение, что ненависть к христианам резко возрастала во времена бедствий, опасностей и невзгод. Происходило так потому, что христиане отказывались поклоняться общепризнанным богам, от которых, по мнению народа, зависели мир и процветание. Одновременно верующих обвиняли в людоедстве и кровосмешении, ибо такие преступления прогневили бы богов и навлекли бы бедствия. Из-за таких настроений возникала угроза беспорядков, и власти вмешивались, чтобы устранить источник волнений. «Если Тибр выходит из берегов или Нил не поднимается и поля остаются без воды, если небеса остаются неподвижны или твердь земная колеблется, если наступает голод или приходят болезни, сразу же слышен вопль: христиан на арену!» (Тертуллиан, «Апология», 40, 2). Даже такие образованные люди, как Тацит или Фронтон (см.: Минуций Феликс, «Октавий», 9.6; 31.2), верили в «мерзости», но и те, кто не прислушивался к сплетням, считали христианство разрушительным для общества, которое зависело прежде всего от «мира с богами». Иудеям прощались приверженность к религии предков и отказ от чужих традиций, но христиане-то отрекались от богов своего народа и нередко заявляли об этом во всеуслышание. Когда следователи типа Плиния проверяли истинность их веры, они отказывались приносить жертвы идолам и клясться в верности императору. Пока они не привлекали к себе внимания, ими пренебрегали, но при малейших признаках беспорядков (Иустин Мученик, «Апология», 2.2) они оказывались перед магистратом, который после несложной проверки усматривал гражданское неповиновение и приговаривал бросить подсудимых на арену, к диким зверям. Необходимо разобраться, почему эти люди избрали такой жизненный путь и как они готовились к нему.


ОБЩЕСТВО И МОРАЛЬ



Обращение и его причины

Много людей пришли в христианство из других религий, но трудно назвать главную причину их обращения. В 115 г. н. э. Иустин Мученик писал, что окружающих привлекали постоянство, терпение и цельность характера, присущие верующим («Апология», 2.16). Нет оснований ставить под сомнение его слова. Кроме того, чем худшие слухи распространялись о христианах, тем более ярким оставалось впечатление от личной встречи с ними, во время которой раскрывались их самые добрые черты. Тертуллиан считал, что обращением столь большого числа людей христианство обязано стойкости своих мучеников («Апология», 50.12-16), с чем согласен Иустин («Разговор с Трифоном иудеем», 110.3-4) и что подтверждается в ряде жизнеописаний великих святых. Однако когда речь заходит о самом Иустине, оказывается, что он пришел к вере путем размышлений об истине: вначале он изучал разные философские течения, из которых отдал предпочтение платонизму, затем читал Священное Писание и исследовал древние пророчества. Когда он понял, что предсказания о Мессии исполнились в Иисусе Христе, принятие новой веры оказалось естественным шагом. Не исключено, что этот рассказ частично вымышлен; в любом случае, интеллектуальное странствие никогда не было распространенной причиной обращения.

Философ Цельс, бывший одним из серьезных критиков христианства конца II века, осуждал малообразованных христиан, склоняющих к своей вере женщин и детей вопреки воле мужей, отцов или школьных учителей. «Домохозяйки ведут соседок, а малыши увлекают за собой товарищей по играм – и куда зовут? – в прядильную лавку, сапожную мастерскую или прачечную, где обещают научить совершенству. Самое смешное, что им верят» (цитируется Оригеном в «Против Цельса», 3.55). При всей едкости выражений Цельс прав в том, что часто женщины действительно обращались раньше мужчин (например, безымянная жена-мученица из «Апологии» Иустина, 2.2), а потом старались воспитать детей христианами (как Моника, мать Августина).

Некоторые принимали новую веру из благодарности за оказанную доброту или после чудесного исцеления, совершенного во имя христианского Бога. Еще одной причиной обращения мог быть страх суда, вселяемый проповедниками в души неверующих. Христиане утверждали, что совсем скоро все лжерелигии и идолопоклонники будут уничтожены рукой Бога Израилева. Когда Перпетуя и ее спутники вышли на арену к диким зверям, они сделали знак в сторону судей, посылающих их на мучительную смерть: «Вы – нас, Бог – вас» («Житие св. Перпетуи», 18). Мы можем гадать, какой глагол имелся в виду – видеть? убить?, – однако для тогдашних зрителей вопроса не стояло, смысл жестов все поняли безошибочно, и мужество мучеников вызвало восхищение и страх.

Что же происходило, когда нехристианин по какой-либо причине начинал интересоваться новой верой? Если ему удавалось найти «школу» типа той, что была в Риме у Иустина, он начинал посещать занятия у христианских учителей («Житие св. Иустина», 3). Рано или поздно ему начинали доверять настолько, что допускали на собрания верующих. Нередко такой чести приходилось ждать долго: христиане боялись тайных осведомителей. Вначале новообращенному присваивали звание «слушатель» (auditor) или «оглашенный» (catechumen), его имя записывалось в книгу рядом с именем «восприемника». При этом не делалось различий между мужчинами, женщинами и детьми, хотя самые маленькие, конечно, зависели от родителей и опекунов. Теперь новообращенный мог посещать некоторые собрания. Единообразия не было, и во всех общинах устанавливались свои правила.

В самые ранние времена крещение проводили сразу же после того, как человек покаялся и уверовал, например, в Деян. 2:41 иудеи крестились, приняв слово благовестника (хотя не очевидно, что обряд проводился именно в день проповеди, а не позже), и то же было с язычниками в Деян. 8:35-38 и 16:30-33. Однако с уходом апостольской эпохи подобные случаи становятся все более редкими, да и сами апостолы начинают вводить правила для новообращенных, как это делает Павел в 1 Фесс. 4:1-3. Постепенно увеличивается испытательный срок, в течение которого оглашенные готовились к крещению и принятию в полноправные члены общины. Надо отметить, что некрещеные слушатели все же считались христианами, им надлежало вести добродетельную жизнь и при необходимости погибнуть за веру, при этом мученическая смерть во имя Господа приравнивалась к крещению.

От оглашенных требовалось обязательное посещение занятий, где изучалось «Дидахе» («Учение Двенадцати апостолов»). В первую очередь они запоминали свод нравственных норм «Два пути», который начинается словами: «Два пути есть, один к жизни, а другой к смерти, и разница между ними велика». Большая часть того, что следует далее, описывает путь жизни. Вначале говорится о необходимости любить Бога и ближнего и приводятся выдержки из Нагорной проповеди, после чего идет расширенное изложение последних пяти заповедей Десятисловия. Путь смерти представлен в виде длинного списка разнообразных грехов и пороков.

Желающему принять крещение нравственные правила нужно было знать наизусть (так сказано в «Дидахе», 7). Отличительной чертой обучения являлось полное отсутствие богословских догматов. За образец, по всей видимости, брали новозаветные наставления в добродетели типа Мф. 5-7 и Рим. 12:3-21. Интересно, что «Два пути» почти дословно приводятся в Послании Варнавы, 18-20 как «путь света и путь тьмы», а также в ряде других христианских творений. Кроме того, в неполном виде они включены в документ, известный как «Закон» или «Наставление в праведности», который использовался иудейской сектой ессеев в Кумране и сохранился среди Свитков Мертвого моря. Этот факт наводит на мысль о происхождении «Двух путей» из среды иудеев-прозелитов. Итак, согласно «Дидахе», для крещения не требовалось догматическое знание, достаточно было выучить правила добродетельной жизни и следовать им. Однако не стоит спешить с выводом, что постулатами веры полностью пренебрегали. Ежедневные и евхаристические молитвы содержат немало сведений о раннецерковном учении, а то, что водное крещение совершалось во имя Отца и Сына и Святого Духа, говорит о глубоком понимании богословия уже на самых ранних этапах христианства («Дидахе», 7-10).

Хотя обычаи очень разнились, общей чертой первых церквей было деление оглашенных на два уровня: тех, кто только записался в книгу слушателей и проходит общее обучение, и тех, кто уже непосредственно готовится к обряду. В начале III столетия Ориген косвенно указывает на подобную практику («Против Цельса», 3.51). Согласно александрийскому богослову, два или три года уверовавшие усердно посещали занятия и изучали правила христианской жизни, а потом переходили на более высокий уровень, где учеба была сложнее, а знания подвергались тщательным проверкам. После нескольких месяцев такой суровой подготовки следовало крещение.

Первая часть курса посвящалась, конечно, наставлениям в нравственности, как и описано в «Дидахе», но правила содержали большее число подробностей. Поведению в обществе посвящена внушительная доля творений христиан первых трех веков; примером могут служить «Педагог» Климента Александрийского и многочисленные работы Тертуллиана о праведности. Вероятно, обучение нравственным нормам и добродетельной жизни было очень распространено, потому и требовалось столько литературы по данному вопросу. Надо сказать, что наставления выходили далеко за рамки добрых отношений и любви к ближнему, хотя и о них написано немало.

Приводились длинные списки поступков, запрещенных законом Божиим. Убийство запрещалось в любой форме, в том числе прерывание беременности и избавление от новорожденных, что в те времена часто было единственным способом планирования семьи. К убийству приравнивались посещение кровавых зрелищ (арены) и участие в военных действиях. Суровыми преступлениями считались блуд и прелюбодеяние, включая гомосексуальные связи. В то время как близость вне брака осуждалась единодушно, по вопросу о супружеских отношениях мнения разделялись: одни считали, что крещеным вообще не подобает заводить семью, а другие учили, что физическое соединение мужа и жены допустимо, но лишь в целях продолжения рода. Идолопоклонство запрещалось категорически, что означало и запрет на посещение спортивных соревнований, театров и общественных собраний, поскольку подобные события сопровождались молитвами к богам. Христианину нельзя было стать актером или скульптором, поскольку большинство пьес и скульптур изображали богов. Важной добродетелью считалась честность в отношении денег, поощрялась раздача милостыни. В мире, где царило взяточничество, эти качества могли сделать новую веру более привлекательной в глазах окружающих. Начальный курс включал выработку навыков молитвы («Дидахе» советует читать «Отче наш» три раза в день) и соблюдения легких постов по средам и пятницам.

Тем не менее богословие на подготовительных курсах преподавалось не очень удачно. Основы догматики давались в свете того, что Бог открыл Свою волю в Священном Писании и предупредил людей о грядущем Страшном суде. Именно поэтому начальное обучение заключалось в чтении библейских текстов и толкований к ним. Простые оглашенные слушали Священное Писание и проповеди каждое воскресенье на церковных собраниях (synaxis). После довольно долгих чтений, чередующихся с объяснениями, учеников благословляли и отпускали, остальные же оставались на главную часть богослужения – евхаристию. С оглашенными выходили также крещеные, за провинности отлученные от причастия, и душевнобольные (energumens), которых считали одержимыми. Городские церкви, например, в Александрии проводили занятия и в течение всей недели. Священное Писание читали по составленному распорядку. Ориген, преподававший катехизис, одно время начинал курс проповедей по Ветхому Завету, рассчитанный на два-три года. Подобные занятия всегда открывались уроками по Бытию, на которых обсуждалось превосходство Бога Творца и Законодателя перед многочисленными языческими богами – важная тема для христиан того времени. Не удивительно, что первые несколько глав были самыми читаемыми и обсуждаемыми в Библии. Видные представители всех школ и течений находят в них неопровержимые доказательства в пользу любой доктринальной системы.


Крещение

Ознакомившись с основами морали и важнейшими частями Библии, слушатели могли, при условии безупречного поведения, просить о крещении. Описание церемонии прошения в 200 г. н. э. сохранилось у Ипполита, римского богослова. Всех оглашенных проверяли, чтобы узнать, действительно ли они во время испытательного срока «жили праведно, уважали вдов, посещали больных, творили добрые дела». При положительном результате их допускали к «слушанию Евангелия» (видимо, в описываемой церкви оглашенным это не разрешалось) и ежедневному изгнанию злых духов, о котором подробнее будет рассказано ниже («Апостольская традиция», 20.1). В других церквах проверки могли проходить по-другому. Во многих сирийских общинах от крещаемых требовалось принести обет безбрачия, а если они уже были женаты – обет воздержания от близости. В большей части церквей такой обычай осуждался как энкратитская ересь (греч. enkratitai - «воздержники»), а где такой практики все же придерживались, немалая число христиан предпочитали оставаться на положении оглашенных почти до конца жизни.

Ипполит упоминает «ежедневное изгнание злых духов». По первым трем Евангелиям можно сделать вывод о широком распространении одержимости. Присутствие бесов или демонов чувствовали многие, но христиане ощущали это острее, чем остальные люди. Для них все языческие боги были злыми духами, даже те, кого общество почитало за спасителей, защитников или помощников, ибо их дурное влияние настигало жертву через государство, семью, образование, через все, что люди воспринимали как часть жизни. Изгнание беса сводилось к прямому обращению к нему во имя Христа и требованию выйти вон. Это сопровождалось простыми ритуалами, например человеку дули в лицо или возлагали на него руки. Видимо, это и был «знак очищения», упомянутый Оригеном («Против Цельса», 3.51). Иногда обряд проводили пресвитеры или епископы, но в большинстве церквей существовали младшие служители, в чьи обязанности входило изгнание злых духов из оглашенных. Некоторые из них могли иметь особый дар – успешно общаться с душевнобольными, но многие просто совершали предписанные ритуальные действия.

Крещения обычно проводили во время пасхального всенощного богослужения, хотя и в другие праздники это не возбранялось. Пасха же казалась предпочтительнее, поскольку смысл обряда – участие в смерти и Воскресении Христа – наилучшим образом соответствовал пасхальному торжеству. Кроме того, и с практической точки зрения церквам удобно было заканчивать курсы оглашенных к весне. Впоследствии период изгнания духов и напряженной подготовки превратился в Великий пост.

За два дня до Пасхи начиналась самая суровая подготовка: оглашенные мылись в бане и затем постились два дня. «Перед крещением крещающий и крещаемый да постятся, и остальные с ними, если возможно, а поститься крещаемому надлежит день или два» («Дидахе», 7.4). Если крещение приходилось на Пасху, то этот пост совпадал с обязательным для всей церкви (Страстная пятница и суббота). В Риме на субботу назначали последнее изгнание бесов, которое проводил епископ. Он заклинал демонов, возлагал руки на коленопреклоненных слушателей, а затем накладывал «печать Духа» на лоб, уши и нос.

Накануне Христова Воскресенья проводилось Всенощное бдение, во время которого читали Священное Писание. С пением петухов благословляли воду (предпочитали источник или фонтан, поскольку в них вода движется), крещаемые раздевались донага. Все тело помазывали елеем и потом погружали в воду. Делалось это не в главном святилище, а в особом помещении, чтобы люди не стеснялись. Крещение женщин совершали диакониссы, о чем есть письменные свидетельства. Вначале крестили детей, потом мужчин, а потом женщин, потому что им требовалось больше времени, чтобы раздеться и снять украшения.

Документы, описывающие крещение в западных церквах конца II века, согласуются с рассказом Ипполита, который также подтверждает, что крещаемые помазывались елеем, трижды окунались в воду и вновь помазывались. Церемония очень напоминает обычай мыться, принятый в римских банях, широко распространившийся по империи. Вначале намазывались оливковым маслом, затем последовательно окунались в горячую и холодную воду, а затем смягчали кожу благовониями и надевали чистую одежду. В церкви первое помазание означало изгнание злых духов, а второе символизировало благодарение. Омовение состояло в трех полных погружениях, а по окончании обряда надевалась чистая праздничная одежда. Согласно Ипполиту, крещеные выходили к общине и становились перед епископом, который символически помазывал их миром, возлагал руки и впервые допускал к евхаристической молитве и причастию. Не везде соблюдался именно такой порядок. В сирийских церквах придавалось большее значение елею, которым помазывали лишь один раз – перед крещением. На Западе крестить младенцев начали очень рано, этот обряд совершали на дому, так же, как обряд для больных и умирающих. После этого малышей приносили к епископу для окончательного благословения, и позже это превратилось в обряд миропомазания (конфирмации), когда крещеные в младенчестве, повзрослев, подтверждают свою веру.

При первом помазании елеем крещаемый произносил: «Отрекаюсь от сатаны, и от служителей его, и от дел его». Так верующий раз и навсегда оставлял позади старый мир. Большое значение, придаваемое испытанию праведности и изгнанию бесов, отражает резкую границу, отделяющую Церковь от общества. Это был новый, особый народ, которому нельзя было сгибаться ни при каких обстоятельствах. Именно бескомпромиссная стойкость христиан потрясала их противников и приводила в ярость гонителей.

Три омовения сопровождались вопросами, на каждый из которых крещаемый отвечал: «Верую». Таким образом, Ипполит приводит нам один из самых ранних символов веры, изложенный в вопросительной форме:

1. Веруешь ли в Бога, Отца Всемогущего?

2. Веруешь ли в Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Духа Святого и Марии Девы, распятого при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, и воскресшего в третий день, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и вновь грядущего судить живых и мертвых?

3. Веруешь ли в Духа Святого, в святую Церковь и в воскресение плоти?

При первом же взгляде можно заметить троичность построения вопросов, то есть что крещаемый признает веру в три Лица Пресвятой Троицы – Отца, Сына и Святого Духа. Это соответствует самым ранним из указаний по поводу обряда (Мф. 28:19 и «Дидахе», 7.1-3), где прямо говорится, что крестить должно «во имя Отца и Сына и Святого Духа», хотя в отличие от более позднего периода дословно это выражение не использовалось.

Не везде крещение проходило в соответствии с этим требованием. Маркосианские миссионеры, проповедовавшие галлам, крестили «во имя неизвестного Отца вселенной, во имя Истины, Матери всего сущего и во имя Сошедшего на Иисуса, да обретем единство, искупление и общение с силами» (цитируется Иринеем Лионским в «Против ересей», 1.21.3). При желании можно трактовать «Истину» как Святой Дух, а «Сошедшего на Иисуса» как Христа, но даже в таком случае можно понять, почему встреча с маркосианством побудила Иринея в 180 г. написать свою знаменитую работу. Более распространенным и, возможно, более древним было крещение просто «во имя Господа Иисуса» (или «Господа Иисуса Христа»). Так крестили и маркиониты, и ортодоксальные христиане, а в Риме и Африке эти слова привели в 254 г. к серьезным разногласиям в церкви, о чем свидетельствует анонимный трактат «О повторном крещении».

Эта же формулировка подразумевается в Деян. 10:46-48 и 19:5. Особенно интересно последнее место, поскольку речь идет об «Иоанновом крещении», «крещении покаяния», которое оказывается недостаточным. Вместо него Павел предлагает креститься «во имя Господа Иисуса», поскольку тогда верующие примут дар Духа Святого. Очевидно, что крещение можно считать истинным и апостольским, если упоминается имя Иисуса и есть связь со Святым Духом, а значит, даже в самом коротком выражении сохраняется указание на троичность Бога.

Как в этой формулировке, так и в более длинной (Ипполита), правило веры, произносимое при крещении, содержит основные постулаты христианского учения: един Бог, един Господь Иисус Христос, един Дух. Слова о святой Церкви и воскресении плоти могли быть добавлены, чтобы противопоставить истинную Церковь еретическим сектам, а догмат о воскресении – платонической идее вечной души, распространившейся среди некоторых христиан. Постулат об Иисусе Христе мог быть расширен, чтобы подчеркнуть отличие от ересей.

После трех омовений пресвитер помазывал крещаемого, говоря: «Помазываю тебя святым миром во имя Иисуса Христа» . (Позже епископы стали использовать троичную формулировку.) В этих словах заключен глубокий смысл, ибо «Христос» означает «помазанник», а потому многие верующие считают, что именно помазание (хризма) делает человека христианином. Поскольку в Писании говорится о «помазании Духом Святым», церемонию можно понимать и как символ принятия дара Святого Духа. В апокрифическом Евангелии от Филиппа утверждается, что возрождение происходит не от воды, а от помазания. Тем не менее остается неясным, отличает ли неизвестный автор (гностик?) водное крещение от духовного дара, подлинной христианской веры и церемонии миропомазания.

Епископ помазывал крещаемых, и тогда они впервые могли молиться со всей общиной. Совместные молитвы верующих, познавших волю Божию, обладали особенной силой (см. Тертуллиан, «Апология», 30.5). После молитв, иногда весьма продолжительных, присутствующие обменивались «лобзанием мира». До крещения оглашенные считались недостаточно чистыми и к этому обряду тоже не допускались (Ипполит, «Апостольская традиция», 18.3). Одним из значений поцелуя была безопасность: верующие считали общину как бы своей семьей. И доныне жители стран Средиземноморья при встрече расцеловывают своих тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, а чужого так никто не приветствует. Климент Александрийский, однако, беспокоился, что обычай «лобзания мира» может стать соблазном для людей с повышенной чувственностью («Педагог», Ill.xi.81.2-3).


Евхаристическая жертва

Далее следовало «жертвоприношение». Ипполит подчеркивал, что крещаемым не разрешалось взять с собой ничего, кроме их евхаристической жертвы. Это могли быть хлеб и вино, но не исключалась и другая снедь, и то же приносили все верующие. К середине III века евхаристия ограничивалась только хлебом и вином, отмечены редкие случаи, когда к ним добавляли елей. Однако в 200 г. еще сохранялась совместная трапеза как начало обряда причастия, такая, как упоминается в 1 Кор. 11:17-34. Суть этой части богослужения состояла в том, что люди делились друг с другом «чем Бог послал» и так проводили «вечерю Господню». Ведь Христос сделал то же самое, разделив с апостолами хлеб и вино в ночь накануне смерти, да и Голгофа была не что иное, как жертва ради других. Очень рано в истории Церкви появляется представление, что хлеб символизирует Тело Христово, а чаша с вином – Его Кровь. Иисус Сам указал на эту связь, о чем неоднократно свидетельствует Новый Завет, а потому остальная пища и другие виды приношений постепенно отошли на второй план.

В «Дидахе», 13 говорится, что верующие должны были приносить десятую часть урожая или выработанного товара в общину на содержание пастырей и на благотворительность. Такие дары приносили как жертву благодарения (греч. eucha-ristia) во время собрания, а потом распоряжались ими по указанию руководства общины. Вероятно, именно благодаря таким приношениям могло существовать «Тело Христово», то есть Церковь как единая община верующих. Жертва должна была быть чистой, а потому некрещеным и отлученным запрещалось платить десятину.

Во время обряда новокрещеные клали свое приношение вместе с остальными, а епископ произносил молитву благодарения (eucharistia), которая могла быть совсем короткой, а иногда растягивалась надолго и включала в себя самые разнообразные просьбы. Наиболее ранние описания евхаристии содержатся в «Дидахе», 9-10; «Апологии» Иустина, 1.65 и «Апостольской традиции» Ипполита. В последней приводится текст молитвы, благословляющей елей, сыр и маслины, которую читали при рукоположении в епископы: возносится благодарение за Евангелие, а также просьба хранить святую Церковь и распространять ее по всей земле. В раннюю эпоху у пророков и епископов было много свободы, но приблизительно с IV века письменный текст стал приобретать все большую и большую власть.

Освященные дары раздавались присутствующим, а часть их диаконы относили больным и другим отсутствующим. В некоторых церквах новокрещеным давали пить смесь молока с медом как символ Земли обетованной и воду как знак внутренней чистоты, но этот обычай исчез с повсеместным установлением литургического таинства евхаристии.

Когда священнодействие стали проводить только с хлебом и вином (Телом и Кровью Христа), другие черты прежнего обряда благодарения приобрели новый смысл. Продолжались совместные трапезы, хотя и без освященных даров, причем нередко зажиточные прихожане устраивали обеды для братьев и сестер по вере как акт милосердия. Такие события получили название agape («любовь, милосердие») и порой проходили очень торжественно. В то же время в церкви был общий кошель для благотворительных целей, имевший большое влияние на порядок в общине (см. резкие замечания Тертуллиана в «Апологии», 9.5-6).

Представителям самых незащищенных слоев – вдовам, сиротам, «лишним» детям и престарелым рабам – не о чем было беспокоиться, если они принадлежали к христианской церкви: там нуждающиеся находили заботливую семью. В самом деле, общины во многом напоминали благотворительные организации. В 251 г. епископ Римский с гордостью отмечал, что в его церкви «свыше пятисот вдов и бедствующих, и все они получают помощь по милости и доброте любящего Господа» (Евсевий, «Церковная история», 6.43.11), а это означало, что нуждающихся поддерживали дары верующих. Киприан советовал обратившимся актерам оставить свое ремесло и найти другую работу; если это не удастся, церковь обязана будет назначить им содержание.

В мире, где росло число беднейших и сказочно богатых, принадлежность к общине давала серьезные преимущества. Вследствие этого отлучение от церкви стало весьма суровым наказанием, а те, кто принимал решение о принятии в общину или изгнании из нее, сосредоточили в своих руках безграничную власть. Кроме того, возросли требования к честности по отношению к деньгам для претендующих на важный пост в церкви, ибо среди святых не должно было быть мошенничества и стяжательства, поразивших языческое общество.


БЛАГАЯ ВЕСТЬ И БЛАГОВЕСТНИКИ



Библейский канон

Христианство изначально являлось книжной религией. Обучение новообращенных и жизнь общины основывались на чтении священных текстов. Тем не менее было бы ошибочно утверждать, будто христианство – «религия одной книги», поскольку даже само слово biblia по-гречески означает «книги» (во множественном числе). Библия включала в себя целый ряд очень разнообразных литературных произведений, вместе обычно называемых «писания» (graphai).

Когда апостолы начали проповедовать учение Христа, их первыми слушателями стали палестинские евреи, затем грекоязычные «иудеи рассеяния». В великом городе Востока Александрии был еврейский квартал, а в Риме им дозволили расположить свои лачуги достаточно обособленно от столицы языческого мира. Некоторые иудеи, осевшие в сельской местности, сумели разбогатеть и стать землевладельцами, а горожане пристроились ремесленниками и пооткрывали лавочки. Именно в их синагогах прозвучали первые христианские проповеди, и исходя из их священных книг благовестники доказывали, что обетованный Мессия (Христос) и есть Иисус. Сходные события описаны в Деян. 13:14-42 (ср. 9:20-22). В синагогах с благоговением хранили Закон, то есть Пятикнижие Моисеево, с которого начинается современная Библия. Кроме того, имелись Книги Пророков, а также Писания, включавшие в себя Псалтирь, Притчи и другие поучительные книги.

Саддукеи, заведовавшие иерусалимским храмом, признавали только Закон, то же делали самаряне. Учителя закона (фарисеи) наряду с Пятикнижием Моисеевым почитали Книги Пророков и Писания. Вскоре после появления христианских проповедников, а именно – после падения Иерусалима в 70 г., раввины собрались и приняли «канон», то есть ограниченный список книг, ставший впоследствии основой канона христианского. Некоторые книги или главы, часто читавшиеся в синагогах, оказались исключены из числа священных. Среди них были книга Иисуса, сына Сирахова, книги Маккавейские, главы Даниила о Сусанне и старцах и о Виле и драконе. Часть из них сохранилась в полной Библии с пометкой «апокрифы» или «неканонические». В некоторых случаях (например, длинное продолжение Книги Есфири) дополнительные главы существовали только в греческом переводе, а в еврейском оригинале отсутствовали. Это вплотную приводит нас к вопросу о языке Библии.

В Палестине, Сирии и Вавилонии христиане общались с людьми, которые говорили на диалектах арамейского (позже – сирийского), а еврейское Священное Писание читали в свободном арамейском переводе, называемом «Таргум»; кроме того, многие владели еще и греческим. В других местах последний являлся родным для подавляющего числа людей, и поэтому проповеди и чтение Писания также были на языке эллинов. Греческий перевод еврейской Библии появился не позже 200 г. до н. э. Сохранилась легенда о его чудесном появлении из-под пера семидесяти александрийских толковников, благодаря которой он получил название «Септуагинта» («Семьдесят») и краткое обозначение «LXX». Немало книг ходило в греческих переложениях, и христиане стали относить к Септуагинте их все, хотя легенда касалась лишь Закона. Одни переводы были ближе к оригиналу (Пятикнижие и Псалмы), а другие существенно отличались от него: притчи Книги Иова и Есфири производят впечатление свободных пересказов и местами восходят не к общепринятому Масоретскому тексту, а к иному, более древнему, оригиналу. Даже наиболее точные из переводов отражают религиозные идеи эллинов. Например, в Исх. 3:14 есть сложное для понимания место: Бог открывает свое имя Моисею и говорит: «Я есмь Кто Я есмь». Перевод гласит: «Я есмь Сущий» (ho on), тем самым текст приспособлен к греческой философии, где «сущее» (to on) считалось вечно и подлинно присутствующим в противовес изменчивому и становящемуся. В тех случаях, где в еврейском оригинале люди «узрели» Бога, перевод рассказывает о том, как Бог «явился пред ними» (Исх. 24:10 и др.).

Греческий вариант Священного Писания стал в это время основой для религии синагог и вдохновил немало литераторов. Известный александрийский мыслитель Филон (20 г. до н. э. – 50 г. н. э.) написал подробное толкование к пяти книгам Закона и провозгласил Моисея учителем высшего философского пути жизни. Неприемлемые для греческой философии идеи (особенно концепция Бога), неточные сведения об исторических событиях, невозможные законы объяснялись как иносказания, имеющие некий духовный смысл. Сходным образом стоики оправдывали непристойные поступки богов, описанные Гомером.

После гибели Иерусалима в 70 г. раввины заложили основы современного иудаизма в виде официального древнееврейского варианта Библии, а греческие переводы убрали из синагог. Тем не менее большая часть иудеев считала родным языком не еврейский, а греческий, и полностью отказаться от него было невозможно. За первые несколько веков нашей эры появилось три новых и более точных перевода, названных в честь толковников Феодоция, Симмаха и Аквилы. Христиане же держались за традиционный вариант, находя в нем нюансы, помогающие в доказательстве их идей. Кроме того, сохранению старого перевода способствовали иудеи Филон и Иосиф Флавий, чьи книги пользовались уважением у христианских богословов и толковников.

Ранние христианские проповеди нередко начинались с чтения греческой Библии в синагоге. Если все собрание принимало Благую Весть (а такое случалось), то синагога превращалась в церковь и продолжала служить по тем же книгам. Чаще бывало так, что обращались отдельные слушатели, и тогда в новой церкви оказывались как бывшие иудеи, так и отрекшиеся от идолов язычники. Таким группам были нужны книги, достать которые было трудно и дорого. Обычно переписывали со свитков, принадлежащих другой церкви. При этом сами новообращенные не знали, какие книги считать священными, приходилось полагаться на слово братьев, предоставивших текст. Именно поэтому крупные церкви в Риме, Антиохии и других важных городах приобрели определенное влияние на меньшие общины.

В конце концов образованные люди стали задумываться над тем, как определить истинность текста и его каноничность. Одним из самых ранних примеров, который относят к 170 г., считают поступок Мелитона Сардийского из Малой Азии. В поисках точных сведений «о древних книгах, их числе и порядке» он отправился на Восток, «туда, где по ним проповедовали и где их писали», и вернулся со списком «книг Ветхого Завета» (Фрагмент 4 приводится у Евсевия в «Церковной Истории», 4.26.13-14). Список Мелитона совпадает с укороченным каноном, принятым раввинами после падения Иерусалима, что подтверждает его слова о путешествии в Палестину. Те же книги, хотя в другом порядке, приводятся позднее Оригеном, который хотел в споре с иудеями ссылаться только на тексты, принятые у его противников (Евсевий, «Церковная История», 6.25.1-2). Однако сам Ориген считал священными намного большее число книг и ссылался на Сеп-туагинту как на Слово Божие, в том числе на Премудрость Соломонову и дополнительные главы Даниила. По-видимому, Церковь не подвергала сомнению их богодухновенность, пока не вступила в споры с иудеями.

Вопрос канона стал камнем преткновения для многих верующих. Восточные отцы обычно пользовались длинным списком, но со времен Афанасия («Торжественные послания», 39) стали различать строго канонические и второстепенные книги. Единственным исключением оставались великие антиохийцы Иоанн Златоуст и Феодорит, которые никогда не делили священные тексты по важности. Западные отцы под влиянием Августина и руководимых им соборов (Гиппонского в 393 г. и Карфагенского в 397 г.) почитали все Писание равносвященным. Только усилия Иеронима по возвращению к еврейскому оригиналу смогли пошатнуть единодушие латинян и ввести деление книг на канонические и неканонические, что впоследствии привело к полному отказу протестантов от апокрифов.


Толкование Писания

Одно дело – обладать бесценными книгами, другое – читать и понимать их. Первые благовестники, обращаясь к слушателям синагог, старались ограничиваться буквально несколькими строчками священного текста и на их основе показывать, как Христос осуществил древние пророчества и как «исполнилось Писание». Апостол Павел объясняет суть Евангелия так: «что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию» (1 Кор. 15:3-4). В Новом Завете легко отыскать места из иудейской Библии, становившиеся причиной споров, например, Пс. 109 в Мк. 12:35-37 и Евр. 5 и 7. Странствующие проповедники делали для себя выписки важнейших для христиан текстов (всю Библию носить было бы тяжело). Позднее такие подборки были изданы официально под названием «Свидетельства» (Testimonia). Автором одной из них считают Киприана. Богословы пытались расширить число текстов, способных послужить христианскому благовестию; именно этому посвящено новозаветное Послание к Евреям, а также «Разговор с Трифоном иудеем» Иустина.

Кроме проповеди о Христе в Священном Писании было много полезного, что иудеи уже давно нашли для себя. Истории о жизни праведников подавали добрый пример молодым верующим. Заповеди о служении Богу и отказе от идолов, о твердости в вере и нравственной чистоте неоднократно повторялись христианскими учителями. Первое послание Климента

Римского содержит огромное число ссылок на иудейскую Библию, откуда автор выводит необходимость повиновения законам и постановлениям Божиим. Даже слова Иисуса Христа Климент приводит по Ветхому Завету (напр., 1 Клим. 22). Толкование Библии начинается спором и продолжается распрей. Христиане разбирали вместе с иудеями смысл древних пророчеств и предъявляли ветхозаветные подтверждения того, что Иисус есть Христос (Мессия) – об этом говорил в Эфесе красноречивый Аполлос (Деян. 18:27-28), и об этом же писал Иустин в «Разговоре с Трифоном иудеем». Способность видеть Христа в Священном Писании является даром Святого Духа, Который может убрать «покрывало», мешающее иудеям правильно понимать Моисея (2 Кор. 3:12-18). Таким образом, для постижения смысла Слова Божия требуется не только усердное изучение, но и озарение свыше. Наделенные этим даром становились во главе растущих общин. Чтобы выяснить, как из Библии родилось богословское учение, важно разобраться в порядке распределения полномочий между членами общины.


Церковное руководство глазами «Дидахе»

Первыми предводителями общин были апостолы (которых называли даже благовестниками), проповедовавшие Слово Божие в разных землях. Изначальный смысл греческого слова apostolos неясен, но, вероятнее всего, его можно перевести как «посланник». Первые апостолы были посланы проповедовать лично Христом, но церкви стали называть так и своих проповедников, отправляющихся в далекие края с благословения общины. Дары Святого Духа, принимаемые верующими, способствовали появлению новых должностей помимо апостольских. Речь идет о пророках и учителях. В раннем документе, определяющем церковный порядок («Дидахе», 11-13), содержатся важные сведения об этих трех типах служения; подобное имело место в коринфской церкви, описанной Павлом (1 Кор. 12:28). «Дидахе» старается провести черту между истинными апостолами, пророками, учителями – и самозванцами; из текста ясно, что истинные могли рассчитывать на помощь деньгами и снедью.

Апостолы были странниками. Если они задерживались в одном месте больше чем на две ночи, то теряли доверие людей и свой особый статус. То же ожидало и тех, кто начинал выпрашивать деньги («Дидахе», 11.4-6). В этом контексте «лжепророк» практически означает «мошенник». Истинные пророки говорят Духом Святым, а потому обладают высшей властью, однако следует опасаться притворщиков, чьи дела расходятся со словами. Если, будучи в Духе, пророк повелевает приготовить трапезу, его требование должно быть выполнено, но если он станет есть выставленные блюда, то выдаст стремление к собственной выгоде, а значит, он – лжепророк. То же и в случае, если он потребует денег («Дидахе» 11.7-12).

В отличие от апостолов, пророки не были случайными гостями, а поселялись надолго и управляли общинами. Им полагались «первые плоды» урожая (видимо, десятина), «ибо они – первосвященники ваши» (13.3). Кроме духовного наставничества и благотворительных обедов, пророки отвечали и за молитвенные собрания. Во время евхаристической трапезы «пророки да вознесут хвалу по мере своего желания» (10.7).

Сходное положение занимали учителя (13.2), которым поручалось хранить традиции и вести занятия по катехизису для новообращенных. На уроках они рассказывали о том, что необходимо знать перед принятием крещения, ограничиваясь сведениями типа собранных в «Дидахе». В этой книге приводятся и способы, как уберечь церковь и ее казну от мошенников наподобие хитрого Перегриния, героя одноименной комедии Люциана.

Деятельность пророков сверялась с учением Церкви: в 1 Ин. 4:1-3 пришедшим от Бога почитается дух, исповедующий Иисуса Христа во плоти, а отрицающий это есть антихрист. Такие свидетельства объясняют, почему это служение постепенно потеряло свое значение и исчезло, хотя некоторые обязанности пророков остались, перейдя к другим должностям.

Типичным новозаветным пророчеством является последняя книга Библии – Откровение Иоанна Богослова (именно так, Книгой пророчеств, называет ее автор в Отк. 22:6-10). Хотя толкование ветхозаветных предсказаний о Мессии как свидетельств о распятом Христе является достойным занятием для каждого верующего, здесь кроется немало опасностей: запутавшись в трудных текстах, некоторые люди придавали им новый, иногда совершенно невероятный смысл. Из-под их пера, якобы по озарению свыше, рождались мистические трактаты и новые истины, по форме напоминающие древние пророчества, но по сути несущие совершенно иное учение. Таким образом, апостолы-странники исчезли, а пророки потеряли власть над церквами. Во главе общин встали новые личности.

Произошедшая перемена заметна и по «Дидахе». Дело в том, что этот документ является подборкой разных по происхождению и времени написания текстов. Большая часть его наставлений касается церкви, которой управляли апостолы, пророки и учителя, но ближе к концу книги указания становятся несколько иными. Говорится о том, что каждое воскресенье глава церкви должен преломлять хлеб и возносить благодарение после усмирения всех разногласий, для чего: "изберите из своей среды епископов и диаконов, любящих Господа, людей кротких и бескорыстных, честных и уважаемых; они будут служить вам и за пророков, и за учителей («Дидахе», 14-15.1). Регулярные собрания вместо встреч, назначаемых по непредсказуемому повелению пророков, предполагали более упорядоченное служение. Людей избирали на должность уже не по особым дарам, а по благопристойности поведения, нужны были честные и бескорыстные (ведь им приходилось иметь дело с деньгами).

Таким образом, «Дидахе» отражает переход от ранней эпохи к форме управления, знакомой по разным источникам: в одном из посланий Павла епископы и диаконы упоминаются прямо (Фил. 1:1), а в другом – косвенно (1 Тим. 3:1-13); а Климент Римский называет такую власть «богоустановленной» и заповеданной в Священном Писании (1 Клим. 42:4-5).

Обычно эти тексты трактуют как свидетельства о существовании совета пресвитеров, которых также называли епископами, и совета диаконов, помогавших пресвитерам-епископам в практических вопросах. Однако прежде, чем обсуждать это, нужно разобраться в терминах.

Слово «пресвитер» (греч. presbyteros) означает «старец» или «старейшина». Так обращались к любому пожилому человеку, но в иудейских синагогах такое звание закрепилось за преклонного возраста мужчинами, из которых состоял управляющий совет. Уже в Новом Завете встречаются упоминания о пресвитерах, помогавших апостолам вести дела в иерусалимской общине (Деян. 15:6) или рукополагаемых Павлом для служения в нееврейских церквах (14, 23). Однако термины «пресвитер» и «епископ» были тогда взаимозаменяемыми, что подтверждается в Деян. 20:17-28 и Тит. 1:5-7. В Первом Послании Климент рассказывает об отстранении от должности недобросовестных «пресвитеров», а в другом месте он же их называет «епископами» и «диаконами». Даже когда роль епископов заметно возросла, их продолжали порой именовать «пресвитерами» (например, Ириней о епископах Римских в «Церковной Истории» Евсевия). Позже пресвитерами стали называть помощников епископа, и так появилась должность священника.

Что же касается слова «епископ» (греч. episkopos), то оно переводится как «блюститель» или даже «проверяющий». Неизвестно, как оно попало в обиход христиан, но термин вполне подходит для человека, несущего ответственность за всю общину. Климент подчеркивает, что в обязанности епископа входила проверка жертвенных даров, замечая при этом: принося дары, достойный епископ остается чист и непорочен (1 Клим. 41:2, 44:4). Кто-то скажет, что речь идет о литургической чистоте. Однако вспомним: жертва благодарения зачастую состояла из добра, которое верующие отдавали на нужды общины, посвящая свои дары Господу. Епископ же проверял приношения и решал, пригодны ли они в жертву Богу. Иными словами, от него зависело, кто будет допущен к участию в евхаристии. Эти обязанности в разное время выполняли пресвитеры, пророки, апостолы и учителя, но ответственность была столь велика, что только лучшие из лучших могли с ними справиться. Епископ решал, кто может принести жертву к алтарю и получить при этом положенную долю добра, и это давало ему безграничную власть над церковью. Он принимал в общину и изгонял вон. Он назначал людей читать молитвы и проповедовать, а при возникновении богословских споров сам делал и то, и другое. Епископ также решал, принять ли гостей из другой общины, а значит, распоряжался и межцерковными связями.

«Диакон» (греч. diakonos) переводится как «служитель» или «работник». В Деян. 6:1-6 рассказывается о происхождении этой должности, хотя в раннехристианскую эпоху так могли называть всех, кто как-то помогал вести дела в церкви. Вскоре диаконы оказались закреплены за епископами и выполняли их указания во время литургии, особенно при распределении евхаристических даров и доставке надлежащей доли на дом к больным и отсутствующим (Иустин, «Апология», 65). В Деян. 6 объясняется, что диаконы освобождали епископов (в данном примере – апостолов) от утомительных забот о столах, чтобы те занимались только проповедью и учительством. Постепенно положение диаконов становилось все более влиятельным, ибо им стали поручать ежедневное написание писем и хранение казны; а кроме того, некоторые из них успешно благовествовали, как видно на примере Филиппа и Стефана.


Церковное руководство глазами Климента Римского, Игнатия и Иринея

Помимо «Дидахе» у нас есть весомые письменные свидетельства в виде работ Климента Римского и Игнатия Антиохийского, хотя полными эти сведения назвать еще нельзя. В конце I века Климент пытался разобраться с распрей в коринфской церкви, разгоревшейся между молодыми и старыми верующими, которая привела к отставке пресвитеров. Он пишет, что Церковь живет любовью, как единое тело, члены которого вверяют свою волю в руки Божий и повинуются друг другу. В доказательство того, что и епископы и диаконы «предсказаны» в Ветхом Завете, он ссылается на Священное Писание, утверждая, что закон Моисеев и закон Христов (переданный через апостолов) поддерживают разделение обязанностей между служителями церкви. Отставка добросовестных епископов – тяжкий грех (1 Клим. 40-44), потому что избранные Христом апостолы назначили первых епископов и передали им свои полномочия. Здесь Климент четко формулирует учение об апостольской преемственности, ставшее одним из постулатов веры соборной Церкви. Можно спорить об истинности этого догмата, но богослов выдвигает его как следствие исторических событий, описанных в Библии, и пытается связать духовную власть и традиционное служение. Из послания не ясно, кто управлял церковью в Риме или Коринфе: единственный епископ или совет пресвитеров.

В семи посланиях, написанных не позднее 115г., Игнатий Антиохийский поддерживает идею о необходимости составить одного человека над каждой церковью. Сам богослов как раз был епископом Антиохийским, главой церкви в важнейшем городе Сирии, где апостолы обратили немало язычников. Единственная более ранняя фигура, чье положение можно сравнить с Игнатием, – это Иаков, брат Господень, который руководил иерусалимской церковью, не будучи апостолом в строгом смысле слова (Деян. 12:17; 1 Кор. 15:7; Гал. 2:9). Игнатий писал разным церквам в западной части Малой Азии, а также в Риме, куда был привезен для суда и казни. Он встречался с руководством этих общин и призывал их преодолевать возникающие разногласия, в том числе в богословских спорах, полагаясь на мудрость епископа.

Осуждаемые им ошибки сводились к насаждению ненужных иудейских обрядов («К магнезийцам», 8-10) и отрицанию реального плотского бытия Иисуса Христа, подобно лжепророкам из 1 Ин. 4:1-6 («К траллиянам», 9-10). Каждая из церквей описана им как группа верующих, сплотившаяся вокруг епископа. Последний подобен самому Богу, пресвитеры – группе апостолов, а диаконы – воинству небесному, и все заслуживают подобающего отношения («К смирнеянам», 8). Без епископа или, по крайней мере, без его благословления, нет ни евхаристии, ни крещения, никакая духовная деятельность не правомочна. Интересно, что Игнатий упоминает епископа или прямо обращается к нему во всех работах, кроме Послания к Римлянам. Для этого могли быть особые причины, но манера письма у Климента и свидетельство «Пастыря» Ермы (книга того же периода) заставляют думать, что римская церковь подчинялась совету пресвитеров, в который входили также пророки и учителя, все они назывались епископами. Однако Игнатий писал свои послания в период, когда упразднение советов и избрание единого главы церкви стало жизненно необходимым из-за растущего числа споров и разногласий, особенно по вопросам веры. Об этом пойдет речь в следующей главе, а пока заметим, что предложения Игнатия и Климента пришлись по душе подавляющему числу общин. В работе «Против ересей», 3.3.1-2 Ириней приводит список епископов Римских. При всем многообразии мнений о правомерности включения туда первых пяти имен мало кто оспаривает остальные. Сам Ириней повторяет этот список, начиная с шестого епископа Сикста, когда в 190 г. в письме к Виктору, епископу Римскому, перечисляет его предшественников (при этом имя Сикста пишет почему-то по-гречески – Xystus. - Евсевий, «Церковная история», 5.24.14). Даты правления Сикста достоверно не известны; предположительно, это могло быть вскоре после мученической гибели в Риме Игнатия Антиохийского, вызвавшей сильный отклик в сердцах многих христиан. В 180 г. Ириней утверждал, что первые епископы повсюду назначались лично апостолами и современные ему епископы являются прямыми преемниками основателей церквей (см. главу 6 данной книги). Совет Климента и строгая рекомендация Игнатия гласили: в каждой церкви – только один епископ.

Ириней соглашался со своими предшественниками, что епископы обладали особым даром хранить апостольскую истину и гарантией тому служила преемственность. Важную роль в укреплении этого мнения сыграл Поликарп, епископ Смирнский, обеспечивший переписку и передачу посланий Игнатия следующей церкви; одно из них было адресовано лично ему (см.: Поликарп, «Окружное послание», 13). Он тоже погиб мученической смертью в 156 г. Ириней утверждает, что, будучи еще ребенком, учился у Поликарпа, а тот, в свою очередь, учился у апостолов («Против ересей», 3.3.4).

Нет ничего удивительного, что такие люди, как Игнатий, Поликарп и Ириней, отстаивали идею о церкви, сплотившейся вокруг одного епископа, которого хорошо знали бы и члены общины, и другие епископы. В правильности такого порядка их убеждал собственный опыт. Как мы увидим далее, благодаря этим усилиям святая соборная Церковь обрела некое подобие структуры. В каждой общине появилось лицо, призванное хранить истинное вероучение и помогать людям жить праведно, защищая церковь от ошибочных трактовок Священного Писания. Ириней развил теорию «единодушия епископов», что позволило верно понимать смысл Слова Божия.


РАЗНОМЫСЛИЕ



Ереси и расколы

Во II столетии разногласия и распри в Церкви необычайно умножились. Теперь, когда основы ортодоксального учения стали яснее, а верующих можно было найти во всех концах Земли, любое возражение воспринималось как заблуждение. Соборную Церковь противопоставляли сектам, которые называли ересями от греческого hairesis - «выбор, образ мыслей». Так слово «ересь» закрепилось за лжеучениями, обретя отрицательный смысл. Если споры возникали не по богословским вопросам, а из-за должности или церковного порядка, то возникающее разделение называли «раскол» (греч. schisma). Общепринятое мнение, берущее начало от Иринея и Тертуллиана, связывает ересь с новизной. Евангелие, полученное апостолами от Христа, было чистым и законченным. Ошибки появились, когда люди захотели его «усовершенствовать». И по сей день у этого взгляда есть сторонники. Однако на современных историков большее впечатление производит картина развития догмы и постепенного изменения Церкви в самых разных сферах. Взгляды правоверных христиан IV века отличаются от убеждений Петра и Павла еще больше, чем современное католичество или англиканство. Нынешние христиане часто хотят верить в то же, во что верили первые ученики Христа, но единство веры основывается не на совпадении отдельных слов и выражений, а на причастности к той самой истине, которую исследовали величайшие богословы всех времен, приходя к удивительно разным результатам. В качестве примера можно привести таких своеобразных мыслителей XIX века, как Джон Генри Ньюман и Адольф Гарнак.

Особая важность вопроса истинной веры для раннего периода была рассмотрена Вальтером Бауэром. Он заявил, что ересь предшествует ортодоксии, а не наоборот, поскольку на начальном этапе существовало множество видов христианства и в каждой общине было свое вероучение. В ряде мест, например в Эдессе, Александрии, Антиохии и Эфесе, первичное христианство оказалось ересью в глазах великой Церкви, когда та окрепла и начала требовать единообразия от подчиненных ей общин. Будучи протестантом, В. Бауэр обвинял римскую церковь в захвате власти и навязывании своих принципов многообразным восточным церквам, в результате чего и получилась «ортодоксия».

Взгляды немецкого ученого встретили немало критики со всех сторон. Особенно серьезным было обвинение в недооценке содержания общехристианского учения и пренебрежении иудейским наследием в христианстве. К этому можно добавить, что Рим пострадал от богословских дебатов и распрей не меньше других и выработал единые постулаты веры примерно в то же время, что и остальные, – между 180 и 250 гг. Однако имеет смысл разобраться в процессе', привлекшем внимание В. Бауэра, и для этого рассмотрим некоторые «ереси».


Маркион

Маркион родился в Понте и около 140 г. прибыл в Рим, где был отвергнут церковью (Тертуллиан, «Предписание против ересей», 30). Впрочем, время его деятельности неясно, как не определена и степень его причастности к гностикам. К 150 г. у него было уже множество последователей, а основанная им секта просуществовала несколько веков. Вопреки распространенному мнению Маркион не отвергал Ветхий Завет, а, наоборот, считал его откровением Божиим, которое следовало понимать только буквально. Ведь в нем рассказывалось о Боге, сотворившем мир и даровавшем Закон Моисею, посылавшем пророков и совершавшем чудеса, предсказавшем немало событий и обещавшем послать Мессию, дабы уничтожить зло и воздвигнуть Царство небесное на земле. Однако Маркион не мог поверить, что Бог Ветхого Завета является Отцом благого и непорочного Христа. Иисус призывал людей быть милосердными, как милосерден Отец их на небесах (Лк. 6:36). Поведение Творца не соответствовало этим словам: Он делал зло тем, кого ненавидел, и жестоко карал нарушителей Его заповедей. Да и создания Его были несовершенны: ядовитые насекомые, хищные звери, развратные люди. Он подвержен ошибкам, в чем сам раскаивается, может изменить мнение (а все это несовместимо с греческой концепцией Бога как неподвижной сущности). Более того, Он пребывает в заблуждении, поскольку считает себя единственным Богом, а на самом деле есть еще Другой, Неизвестный. Этот-то Другой и является, по мнению Маркиона, добрым и любящим, Он позаботился о несчастных жертвах злобного Творца и послал к ним Христа. Вначале Бог Ветхого Завета по глупости принял Иисуса за своего Мессию, но позже осознал свою ошибку и договорился с Неизвестным о сделке: смерть Иисуса за души всех, преступивших Закон. Отсюда и начинается Евангелие безусловного прощения грехов, освобождения от «клятвы закона». Благую Весть принимают и язычники, а Иисус побеждает смерть и вырывается из рук Творца, открывая врата ада и выпуская узников. Однако, предупреждает Маркион, Творец не думает сдаваться. Рассерженный из-за неудачи, Он решает обмануть апостолов и подменяет Благую Весть Иисуса проповедью своего Мессии, о чем и говорит Павел Петру в Гал. 2:11-14. Таким образом, в нашем Новом Завете перепутались Евангелие Иисуса и принципы Творца. Подлинными Маркион считал только Послания апостола Павла и Евангелие от Луки. Однако и их приходилось пересматривать, чтобы очистить от внесенных иудействующими христианами поправок. Маркион удалил из Евангелия рассказ о Рождестве Иисуса, поскольку он слишком напоминал о процессах творения и любодеяния.

Все начинается со слов: «В пятнадцатый год правления Тиверия кесаря...» (Лк. 3:1). Иисус, уже взрослый, пришел в Капернаум и проповедует в синагоге (Лк. 4:31).

Такая система была очень привлекательна для эмоциональных людей: безгранично любящий и бесконечно добрый Бог прощает всех и спасает от страшной кары, освобождает от строгостей Закона и трудностей нравственного порядка, связанных с Ветхим Заветом, дает уверовавшим надежду на окончание земных страданий и небесное блаженство. Поклонникам платонической философии, приверженным идее о Высшем Благе и творце-демиурге, тоже нравилась теория Маркиона. Так он собрал изрядное число сторонников, которые покорно ограничивали себя в пище, воздерживались от половой близости и с готовностью шли на смерть за убеждения, называя все это борьбой с Законом и Плотью за чистый Дух.

Другие христиане осуждали учение Маркиона. Во-первых, концепция двоебожия была совершенно неприемлема: маркиониты не могли объяснить, чья сила поддерживает вселенную и почему Добрый не вступит в борьбу со Злым. Получалось, что не было разницы – два бога или ни одного (Ириней, «Против ересей», 3.25.3; Тертуллиан, «Против Маркиона», 1.27). Маркиониты жили в этом мире, постоянно пользуясь плодами творческой деятельности злого бога, из-за чего им пришлось отказаться от идеи Воскресения плоти и спасения мира. Учение Маркиона о Христе считают близким к докетизму (от греч. dokein): Иисус лишь казался человеком, Его плотское тело было иллюзией (Тертуллиан, «Против Маркиона», 3.8). При этом в письменных текстах Маркиона подобных утверждений нет, они получались из его учения путем логических рассуждений. Возможно, сам он и не предполагал подобных выводов из своей теории. Изначально Маркион хотел просто отделить Высшего Бога от второстепенного Творца, но связь между двумя богами осталась неясной, как и вопрос о природе Христа. Вполне возможно, гностики, принявшие учение Маркиона, и добавили туда эти недостающие главы позднее.

Если последнее предположение верно, то начало деятельности Маркиона следует отнести к периоду, когда новозаветные книги еще не были закончены, а Игнатий писал свои работы против докетизма. В противном случае Маркион мог быть современником гностиков и создавать свои теории под влиянием как гностицизма, так и традиционного христианства. Если это так, то он хотел написать простое и понятное толкование Ветхого Завета и христианской истории в ответ на извращенные идеи гностиков и расплывчатые убеждения тех, кто верил в Творца, но отрицал иудейскую религию. Вопрос о принадлежности Маркиона до сих пор остается открытым.


Гностицизм

Общий термин «гностицизм» охватывает много разнородных течений. Во II веке так называли очень узкую группу людей, известную как «офиты». Ириней расширяет его применение, причисляя к гностикам еще две школы: Валентина и Карпократа. Слово gnostlkos означает «имеющий или ищущий знание», по-гречески «знание» – gnosis. Сразу оговоримся, что в поиске духовных знаний нет ничего дурного, как и в желании познать Бога (Иер. 31:34; Евр. 8:11; Ин. 17:3), а ранняя Церковь свободно употребляла этот термин, говоря о духовном идеале (Климент Александрийский, «Строматы», 4.22.135-138; 6.13.105-106; 6.14.114; то же – Ориген, Евагрий Понтийский). У современных ученых это слово ассоциируется с широким спектром сект, включая такие ранние, как последователи Симона Волхва, Сатурнина и Керинфа, а также крупные школы типа сифиан и учеников Василида. Традиционалисты считают их ересями, а модернисты – радикальным прорывом в развитии мысли, и те и другие сходятся на том, что речь идет об отклонениях от христианства. Например, в конце XIX столетия А. Гарнак заявил, что гностицизм есть «острая эллинизация христианства», что-то вроде «примитивного модернизма».

В XX веке произошла резкая перемена в отношении к гностикам. Немецкая школа историков религии, возглавляемая

Рихардом Рейценштейном и Вильгельмом Буссе, стала учить, что элементы, общие для христианства и гностицизма, на самом деле древнее, чем христианство. Утверждалось, что они происходят из зороастральной религии иранцев, представлявшей собой форму дуализма (двоебожия). Позже эти идеи использовал перс Мани, основатель манихейства, в 242-247 гг. пленивший умы и сердца многих. Современные библеисты, специализирующиеся на Новом Завете, особенно Рудольф Бультман, начали обнаруживать в нем идеи гностиков, особенно у Павла и Иоанна. При таком подходе в разряд гностицизма приходится отнести дохристианские секты, раннее христианство, полухристианских гностиков II века, манихейство, поздних дуалистов типа средневековых катаров и некоторые современные культы.

Несмотря на сильную поддержку в некоторых кругах, многие ученые категорически отвергают эту гипотезу и отрицают возможность влияния гностицизма на зарождающееся христианство. Случаи употребления термина gnosis необходимо рассматривать в контексте и понимать в том смысле, который слово имело во время написания документа. Следует также учитывать противоречивость сведений об истоках гностицизма: нет доказательств, что он появился раньше, чем первые новозаветные книги, то есть послания Павла и Q [* Q – от нем. quelle – «источник». Обозначение, введенное немецкой школой библеистов для гипотетического источника синоптических Евангелий (прим, перев.)]. На этом мы оставим разговор о термине и спорах вокруг него, чтобы перейти к нашему основному вопросу: влияние ересей на Церковь во II веке.

Группы гностиков отличались многообразием. Ириней сравнил это течение с мифической Гидрой, у которой взамен одной отрубленной головы вырастали две новые. Библиотека книг Нага Хаммади, обнаруженная в Египте в 1945 г. и постепенно издаваемая на протяжении последующих десятилетий, является тому подтверждением. Серьезные гностики прибегали к самым разным религиям как источникам духовной силы; будучи синкретистами, они смешивали элементы философии, язычества, христианства и иудаизма. Тем не менее есть несколько общих черт, которые объединяют столь разнородных искателей мудрости.

1. Есть некая высшая духовная сущность, называемая Отец, или Человек (отец Сына Человеческого), или Великий Невидимый Дух, или Бездна (см.: Ириней, «Против ересей», 1.1.1). У Василида это безымянный и несуществующий Бог; «несуществующий» в том смысле, что существует лишь то, что мы знаем, а Бога познать нельзя (Ипполит, «Опровержение», 7, 21-22). Эта сущность сверхчувственна, она выше, чем земной космос и его создатель – демиург, именуемый иначе как великий царь или бог, а у иудеев – Йалдаваоф или Саклас. Творец ничего не знает о высшем мире, пока на него не снизойдет просветление. Это частично спасает его и открывает путь к покаянию и обучению. Чувственный мир, бог и ангелы стоят ниже духовного или вообще являются средоточием зла. Также и плоть есть зло.

2. Некоторые из людей несут в себе частицу высшего духовного мира, которую можно разбудить премудростью (gnosis), и тогда возможно восхождение. Избранные к восхождению, осознав свою духовность, могут вырваться из плотской темницы. Такие люди знают, «кто мы, кем стали, кем были, где мы, куда идем, от чего избавлены, что есть рождение, а что возрождение» (Климент Александрийский, «Выдержки из Фео-дота», 78.2). Это означает начало новой жизни (отмеченной скромностью в пище и воздержанием от половой близости), в конце которой ждет избавление от плотской оболочки и возвращение в мир духа.

3. Основные доктрины гностицизма касаются происхождения вещей, отсюда расцвет мифотворчества. В разных вариантах София или Ахамоф (и то и другое слово значит «Премудрость») предстает как одно из чистых духовных существ (aeon, то есть «мир» или «вечность»), из которых состоит Полнота (pierото). Она мечтает познать высший Дух, но от ее любви рождается бесформенный плод, изгоняемый из Полноты. Из неудачного продукта страсти происходит хаос (Быт. 1:2), который Дух должен превратить в материальный мир. София и другие зоны взывают к Отцу. Из бесформенного плода страсти она лепит будущего творца, и его наполняет дух (Апокрифон от Иоанна; Валентин). Каким-то образом Софии удается вложить в созданных творцом людей частицу премудрости. Василид учил, что из семени несуществующего Бога родилось три сына, младший из которых стал богом мира сего, невежественным в отношении всего высшего (Ипполит, «Опровержение», 7.22.3-7.27.12).

4. Христианский гностицизм (и иудейский, если можно отделить один от другого) отличается частыми ссылками на Священное Писание. Самым важным местом считается начало Книги Бытия, однако некоторые работы (например, «Апокалипсис от Адама») охватывают большую часть ветхозаветной истории, которую толкуют как повествование о тайных беженцах, преследуемых Творцом. У гностиков встречаются экзотические теории толкования Библии, они используют разные имена Бога как обозначения разных существ, лишь одно из которых неизменно является главным Богом Ветхого Завета. Этот Бог злобен и глуп, особенно в учении офитов и наассеев, где самое почетное место отведено змию. Искушающий Еву змий на самом деле ее спаситель, он дает ей знание (gnosis), которое прячет от нее Творец.

Школы Валентина и Василида тщательно исследовали Ветхий и Новый Завет, оставив нам описание метода толкования в работе «Послание Птолемея Флоре». Птолемей утверждает, что Закон делится на три части, одна из которых написана старцами, вторая Моисеем и третья Богом, но не Отцом Иисуса Христа, который выше всех законов, а демиургом. Послание свидетельствует о том, что гностики считали Ветхий и большую часть Нового Завета весьма авторитетными и толковали текст с благоговейным тщанием. Самый ранний комментарий к новозаветному Писанию, известный историкам, – это толкование Евангелия от Иоанна, написанное гностиком Гераклионом из школы Валентина. Оно отличается пренебрежением к историческому значению текста ради поиска духовного смысла.

5. Спасение – это знание, которое дает великий Дух. Первым получает его Йалдаваоф или Архон. В системе Василида Евангелие доходит в первую очередь до великого Царя небесных сфер, затем о нем узнает второстепенный Царь подлунного мира, а уже после этого весть достигает Младенцев, сокрытых в семени и ожидающих своего рождения (то есть истинных гностиков). Василид, Валентин и другие считают гонцом Благой Вести Иисуса Христа, который пробуждает духовных людей, открывает им их подлинное естество, указывает путь к высшему знанию. В то же время Он устанавливает строгую иерархию, оставляя низшие существа в невежестве. Встречаются и другие спасители-просветители. Один из них – Сиф, третий сын Адама и ангел, о котором много пишут сифиане, является под видом Иисуса. Другой – Гермес, фигура, характерная для нехристианского гностицизма.

6. По поводу судьбы человечества имеются разногласия. Распространена идея Валентина о делении людей на три категории («Трактат о трех естествах»; см. также: Ириней, «Против ересей», 1.6.1). Духовные могут быть уверены в своем спасении, ибо являются избранными гностиками. Плотские не имеют никакой надежды и обязательно погибнут. Душевные же (греч. psychikos), обладающие душой, во время плотской жизни могут быть обучены и в конце концов достигнуть спасения, хотя и неполного, в отличие от духовных. Обыкновенные христиане обычно относятся именно к этому неопределенному типу. Термин «душевный человек» взят Валентином из 1 Кор. 15:44-46. Три категории соответствуют мифологии гностиков: демиург (Йалдаваоф) обычно «душевный», ему доступно частичное спасение вне Полноты вместе с ему подобными.

Идея о трех типах людей встречается в ранней Церкви независимо от влияния гностиков; например, у Оригена, Тертуллиана и в некоторых монашеских движениях. Поныне многие не оставляют попыток выделить среди христиан «подлинных» или «возрожденных». У некоторых гностиков появлялись очень твердые убеждения по поводу печальной судьбы их противников, особенно в те периоды, когда они страдали от гонений со стороны большинства христиан.

7. Гностики искренне стремились постичь сущность Иисуса Христа и Его дел. Многие из них отличали тварное существо, чудесным образом произведенное на свет и наделенное многими добродетелями, от небесного Христа, вселившегося в него или соединившегося с ним. Наиболее ранние теории утверждают, что слияние произошло в момент крещения Иисуса. Духовный Спаситель не имеет отношения к плотскому рождению и смерти, Он покидает Иисуса на Голгофе. Гностики трактовали слова Иисуса: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» – как обращение плотского человека к духовному Спасителю. Ириней приписывает одну из версий этой истории Василиду («Против ересей», 1.24.3-7). Среди учеников Валентина ходила запутанная теория о сущности Христа как состоящей из нескольких уровней и личностей. Плотский Иисус, зачатый во чреве Девы, является сыном одновременно и Творца, и Святого Духа (последнему в гностицизме позволяется выходить за пределы чисто духовного мира); Младенец получается душевно-духовным. К человеку Иисусу присоединяется Слово (Логос), по повелению Отца покинувшее Полноту. Так Слово становится плотью, но не буквально: оно как бы облачается в оболочку, а потом избавляется от нее после крестного жертвоприношения. Духовные люди спасаются благодаря духу Иисуса, а душевные – благодаря его душе. Плоть же гибнет: материи не нужно спасение, впереди ждет вечная жизнь в сверхчувственном мире истинного знания.

В таком кратком изложении рассуждения гностиков кажутся не более чем фантастическими измышлениями, но на деле это – результат попыток дуалистов разобраться в новозаветных текстах. В их трактовке Ветхий Завет указывал на духовный мир чистого разума, знакомый по работам философов, а потому они не оказывались от него, подобно другим сектам. В рядах гностиков было немало набожных людей, хорошо знавших богословие и считавших поиск высшего знания продолжением их веры. Движение привлекало многих, его сторонники существовали и после того, как католичество стало государственной религией Римской империи.

В противовес гностицизму Ириней, Тертуллиан и другие выдвигали концепцию единого Бога: Творец и Высшая Духовная Сущность – одна Личность. Они настаивали, что единый Иисус Христос одновременно плоть и дух. Кроме того, они призывали к единству Церковь, хранящую верность этим постулатам. Оригену же удалось объединить лучшие черты гностицизма, которые уживаются с идеей единого Бога и единого Слова.


Сирийское христианство

Учение Маркиона и гностицизм в изложении Валентина и Василида широко распространились в Египте и дальше на восток, стали известны в Риме и Галлии. Где-то сторонники этих течений держались обособленно от христиан, а в других местах верующие традиционных и новых взглядов принадлежали к одним и тем же общинам.

В Сирии большое влияние имело аскетичное христианство, связанное с именем апостола Фомы. К крещению допускались только те, кто давал обет воздержания: одинокие хранили свое девство, а семейные продолжали жить вместе, отказавшись от исполнения супружеского долга. Большинство верующих предпочитали оставаться на положении оглашенных. Секта получила название «энкратитская ересь» (греч. enkrateia - «воздержание»). Некоторые из ее священных книг содержат идеи, близкие к гностицизму; таковы Деяния Фомы, Книга Фомы Спорщика и Евангелие от Фомы. Однако «Диатессарон» (неудачно представленный Иринеем в «Против ересей», 1.28.1; см. также: Евсевий, «Церковная история», 4.29.6-7) построен исключительно на четырех Евангелиях. Татиан создал из них единое Евангелие, ставшее общепринятым в Восточной Сирии на три столетия. Богословское учение Татиана сходно с идеями Иустина Мученика, чьим учеником он, по-видимому, являлся.

Греческие и латинские церкви бились над вопросами, поднятыми Маркионом и гностиками, а в это время, около 200 г., в Восточной Сирии появился человек по имени Вардесан, который опроверг идеи Маркиона и разработал теории происхождения мира и возникновения человеческой религии как двух независимых процессов. На Западе его немедленно зачислили в еретики.

В III веке возникло манихейство, необычайно талантливо соединившее христианство, гностицизм, дуализм и аскетические идеалы. Во главе движения стоял Мани, богослов-миссионер, яркая личность, чьи взгляды впоследствии оказали влияние на Августина.

Многообразие перечисленных христианских сект отражает положение Церкви во II столетии и среду, в которой развивалось богословие. Сирийское христианство пошло по пути, в конечном счете отвергнутому большинством церквей в империи. Более позднее богословие восточных земель оказалось пронизано идеями грекоязычных церквей, хотя ему и удалось сохранить свою самобытность. В данной книге у нас нет возможности останавливаться на нем подробнее, однако богословам Запада и Востока имеет смысл внимательно изучать сирийскую традицию и ознакомиться с ее глубокой духовностью.


Монтанизм

Кроме Маркиона и гностиков было еще одно движение, ставшее причиной разногласий и распрей в церквах. Появилось оно в Малой Азии, самой христианской из земель Римской империи во II веке, и называлось «монтанизм», или «фригийская ересь». Его расцвет пришелся на конец столетия (после 170 г.), в результате немало общин оказались расколоты. Евсевий дает движению крайне отрицательную оценку («Церковная история», 5.16-18), но основывает ее не на собственных наблюдениях, а на дошедших слухах об экстатических пророчицах, странных знамениях и чудесах. Все эти необычные проявления приписывались бесовской силе, по этой причине советы пресвитеров единодушно отлучали от Церкви приверженцев нового движения.

На самом деле монтанисты придерживались крайне строгих правил поведения, что признают даже самые суровые их критики. Из их рядов вышли героические мученики («Церковная история», 5.16-22), а суровость требований в вопросах о соблюдении постов, повторных браках вдов и вдовцов, прощении тяжких грехов, совершенных после крещения, превосходит обычаи любой правоверной христианской группы. Монтанисты верили, что обетованный в Ин. 14:26 Утешитель ныне явился и дал более строгие заповеди, чем оставленные Христом. В этом заключалась их главное отклонение от ортодоксального христианства.

В те дни пророки в церквах еще встречались, хотя все реже и реже, однако предсказания скорого конца света, который обязательно начнется во Фригии, мало отличались от общепринятых убеждений. Например, Иустин и Ириней считали, что Христос скоро вернется и установит Свое Царство на земле. Очевидно, что важнейшим вопросом в споре о монтанистах стали их суровые требования к верующим. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить работы Тертуллиана, написанные до и после его обращения. Когда в 200 г. в Африке он принял «новое пророчество», его взгляды на повторные браки, соблюдение постов и прощение тяжких грехов, совершенных после крещения, стали значительно строже.

Таким образом, монтанизм можно описать как «строгую дисциплину, основанную на новом откровении». Он возник в среде фригийских верующих, боровшихся за возрождение церквей. Причиной массового движения за «живое христианство» могло стать обмирщение городских церквей или проникновение в общины «интеллектуального богословия» (типа учения Иустина или гностицизма). Наверняка мы знаем лишь то, что местные епископы и советы пресвитеров заклеймили все движение как «бесовское» и отказались признавать монтанистское крещение. Эти решения церковного руководства заставили задуматься остальных верующих.


РАННИЕ АПОЛОГЕТЫ



Апологеты и апологетика

Внутренние споры и борьба с внешними противниками, отличавшие христианство II века, сохранились в характерных работах этого периода – «апологиях» (от греч. apologia - «заступничество, оправдание»), авторы которых вошли в историю как «апологеты». Подобные произведения направлены на доказательство собственной правоты и опровержение аргументов противника. Одним из ранних примеров является «Апология» Платона, написанная им после казни Сократа в форме речи этого великого мыслителя перед магистратом: подсудимый защищает свое учение и образ жизни от обвинений в поклонении чужим богам и растлении молодежи. Работа Платона не является точным воспроизведением подлинной сократовской речи; философ избрал такой литературный прием как возможность изложить аргументы в пользу идей своего учителя. Сходным образом христианские апологеты II века составляли открытые письма вымышленным людям (напр., «Послание к Диогнету» неизвестного автора или «К Автолику» Феофила) и императорам (работы Иустина, Афинагора и Мелитона), но вряд ли они доходили до последних.

Большая часть христианской литературы II столетия утрачена. К тому времени, как последние папирусные и пергаментные свитки окончательно истлели, заключенные в них идеи в лучшем случае устарели, а в худшем – стали казаться еретическими. Никому и в голову не пришло переписывать их. Благодаря единственной рукописи, погибшей уже в XX веке во время войны, до нас дошли три апологии Иустина Мученика: два послания императорам и один «Разговор с Трифоном иудеем», написанные между 140 и 163гг. От Афинагора (170 г.) и неизвестного автора «Послания к Диогнету» сохранилось по одному древнему манускрипту. Самый ранний апологет Кодрат известен лишь по упоминанию в записках Евсевия и нескольким фрагментам (Евсевий, «Церковная история», 4.3). Работа Аристида, написанная в 140г., существует только в расширенном сирийском переводе, а греческий оригинал утерян, за исключением нескольких фрагментов, вошедших в легенду о Варлааме и Иоасафе (VII век). Апология Мелитона Сардинского (175г.) сохранилась благодаря Евсевию, приводящему ее почти полностью. Кроме этого, имеются три книги Феофила Антиохийского, «К Автолику» и «Против эллинов» Татиана (последние датируются 180 г.). Всех этих авторов и относят к «апологетам II века».

В конце II столетия и в начале III начинают появляться работы латинян. Из них наиболее известны Тертуллиан и Минуций Феликс. Кроме того, на греческом были написаны «Протрептик» Климента Александрийского и «Против Цельса» Оригена. Эти работы мы не будем рассматривать, несмотря на то, что они во многом продолжают линию своих предшественников.


Обвинения и опровержения

Наиболее часто в апологетической литературе встречаются протесты в связи с несправедливыми гонениями на христиан. Говорится о том, что верующие – законопослушные граждане и никому не причиняют вреда. Мелитон возмущен «новыми указами» Марка Аврелия, позволяющими варварски грабить христиан. Людей карали просто за принадлежность к христианской общине – именно этому посвящена история Птолемея и Люция в «Апологии» 2.2 Иустина. Люций гневно вопрошает Урбика:

"За что караете вы человека – не прелюбодея, не блудника, не убийцу, не вора, не разбойника, не уличенного ни в каком преступлении, кроме того, что носит имя «христианин»? Твой суд, о Урбик, недостоин нашего набожного императора [имеется в виду Марк Аврелий], оскорбляет философа, сына кесаря [сомонарх и наследник престола Коммодий], оскверняет священный сенат".

Апологеты много писали о христианской морали. Феофил подробно разбирает десять евангельских заповедей, Аристид и автор «Послания к Диогнету» красноречиво рассказывают о добродетельной жизни верующих, называя их «праведной душой общества». Особенно резко отвергались обвинения в людоедстве («Фиестийские трапезы») и в кровосмесительных оргиях («Эдипова связь»), характерных, скорее, для греческих басен, чем для христианской веры. Иустин, Афинагор и Мелитон взывают к справедливости и нравственности власть имущих: пусть христиан проверят честно и законно, тогда их невинность станет очевидной (см.: Афинагор, «Посольство», 1-3). Иустин в больших подробностях описывает порядок проведения крещения и причастия именно с целью опровергнуть лживые домыслы о том, что происходит на христианских собраниях. Таинственность, обычно окружавшая эти обряды, несомненно, давала повод для подозрений.

Апологеты заговорили о том, что культура Эллады полна предсказаний и предчувствий пришествия Христа. Особенно тщательное исследование по этому вопросу приводится у Климента Александрийского. В греческой литературе, особенно у древнейших провидцев и стихотворцев, есть ссылки на Бога, намного более близкие к монотеизму, чем к язычеству (об этом неоднократно говорит Афинагор). Сильным аргументом становится общая хронология античной Греции (эпохи Гомера) и библейских событий (к такому способу прибегал Феофил). Удачным приемом считалось обращение к дохристианским иудейским апологиям, где доказывалось, что Платон и другие греческие философы заимствовали лучшие из своих идей у библейского Моисея. При таком раскладе эллины оказывались похитителями чужих мыслей и, в то же время, единомышленниками христиан, поскольку высказывали сходную концепцию Бога.

Немалая доля апологетики посвящена критике нехристианских религий и нападкам на античную литературу. В первую очередь речь идет о языческих мифах и культах. Поэзия Гомера и классические афинские трагедии нередко выводят богов как участников человеческой истории. Эти книги изучали в школах. По свидетельству Платона в «Государстве», Сократ считал недопустимым, чтобы дети читали о безнравственных похождениях богов, оскорбляющих неизменную, совершенную и сверхприродную Сущность – Бога. После Сократа идею о высшей Сущности, как единственной, неделимой, самодвижущейся и всепроникающей, выдвинул Ксено-фан (около 530 г. до н. э.), а Феаген Мегарский (немного спустя) пытался оправдать неправедные поступки богов в произведениях Гомера и утверждал, что все эти истории иносказательны и скрывают глубокие философские истины.

Обе точки зрения собрали немало сторонников на протяжении веков, обеспечив материалом христианских философов типа Иустина, который считал Сократа своим естественным союзником («Апология», 1.46). При описании современных им культов апологеты не отрицали, что языческие боги являются людям и творят чудеса. Вопреки распространенному мнению, христиане II века признавали обоснованность историй о волшебных предсказаниях и мистических видениях. Однако Иустин и другие объясняли эти события вмешательством злых духов, которые обманывают людей и черпают силы из приношений наивных охотников за чудесами («Апология», 1.6).

Наиболее серьезную угрозу для христиан представляло обвинение в «атеизме», или безбожии. В отличие от иудеев христиане не хранили верность обычаям предков. Большинство их перешло в новую веру из греко-римской религии, отвергнув ее богов. Как мы уже видели, во время крещения особое место отводилось отречению от злых духов, и об этом было известно властям. В свою защиту христиане заявляли, что отрекаются от ложных богов и бесов во имя единственного истинного Бога. Иустин («Апология», 1.5-6) утверждает, что гонениями на верующих управляют демоны, называющие себя богами и обманывающие людей. Сократ погиб вследствие их происков. Логос, подвигший Сократа высказываться против лжебогов, – это Иисус Христос, верующие в Которого обвиняются в атеизме за нежелание поклониться идолам. Далее Иустин приводит нечто подобное правилу веры, произносимому при крещении:

«Мы признаемся в безбожии, если речь идет о таких богах, а не о единственно истинном Боге, Отце праведности, воздержанности и всякой добродетели, свободном от скверны. Ему же и Сыну, исшедшему от Него и научившему нас всему, и воинству добрых ангелов, следующих за Ним, и Духу пророчеств мы поклоняемся и возносим хвалу, ибо Их познали в разуме и истине».

С Отцом связана «всякая добродетель», а со злыми демонами (богами) – всякая скверна. Ангелы, связанные с Сыном, отражают желание Иустина показать, что и у христиан есть свой «пантеон». Острое ощущение верующих, что они живут, окруженные посланниками добрых и злых сил, не могло не оказать влияния на богословские идеи раннего христианства.


Бог и Слово

Как мы видели, «символ веры» Иустина говорит о сверхприродном Боге-Отце, Его Сыне (с ангелами) и Духе пророчеств. Такое троичное построение соответствует и правилу веры, которое читали при крещении. Однако при рассмотрении богословия апологетов бросается в глаза, как правило, «двоичность» их мышления: они склонны говорить о Боге и Слове, а не об Отце, Сыне и Святом Духе. Термин «Троица» еще не вошел в обиход. Феофил первым применил греческое слово triad, когда писал о трех первых днях творения как символизирующих «Троицу» – Бога, Его Слово и Его Премудрость («К Автолику», 2.15), а в самом начале III века Тер-тулиан ввел в обращение латинское слово trinitas в том же значении.

Зная, что постулаты веры, произносимые в торжественных случаях, имели троичное деление, следует разобраться, почему апологии Иустина и других отличаются «двоичностью». Наиболее простое объяснение таково: работы, направленные против греческой идеологии, должны были иметь точки соприкосновения с ней.

Среди эллинов была распространена идея о высшем, совершенном, неподвижном Боге и второстепенном посреднике, создавшем Землю и управляющем ею. Такую систему мироздания можно найти у платоника Альбинона из Малой Азии, современника и соотечественника Иустина. Если Иисус Христос – Слово Божие, как утверждается в Священном Писании, то от этой концепции можно легко перейти к философии. Как часто подчеркивает Иустин, Бог – выше любого имени, неизменен, неописуем, неизречен и являет собой Абсолютное Благо («Апология», 1.10, 1.61, 2.6). Эти слова очень похожи на выражения в платоновском «Тимее», 28-29. Бог есть то, что «во всем всегда остается одно и то же» («Разговор с Трифоном иудеем», 3; см.: Платон, «Федон», 78), однако Он действует в мире, творя и просвещая. Таким образом, Слово движется, участвует в земных делах, способно общаться с людьми (например, с Моисеем у горящего куста), но при этом Оно же является основой мирового порядка, Разумом, просвещающим великих мудрецов прошлого типа Сократа или Авраама. Это Слово и приняло плоть, стало Человеком в лице Иисуса Христа, дабы люди могли познать полноту истины.

Апологетам было хорошо известно, что «слово» (logos) имеет несколько значений. В логике стоицизма различались logos endiathetos («слово непосредственное») и logosprophorikos («слово выраженное»). Первое относилось к внутренним мыслительным способностям и разуму, это было слово, думаемое, но не произнесенное вслух. Сойдя с языка, оно становилось «выраженным», сохраняя свою мудрость и точность, иначе же – превращалось в подобие рева неразумных животных (aloga zoo). Если Христа, Сына Божия, называть «Слово Божие», Logos, то подобное различие в значениях может пригодиться (Иустин указывает на это косвенно, Феофил говорит прямо). У Бога всегда есть logos, поскольку Он премудр и разумен. При сотворении мира Он произносит его, говоря: «Да будет свет», и так logos становится Словом, с Которым «Отец может вести беседу» (Иустин, «Разговор с Трифоном иудеем», 62.4).

Произнесенный logos совместим и с платоническими идеями, поскольку вещи состоят из формы и материи; познавая вещь, разум воспринимает форму. В платонизме сотворение мира видится как придание хаотичной предбытийной материи некоей рациональной формы, именно этим занимается демиург в «Тимее». Иустин с явным удовольствием приводит начальные строки Книги Бытия, утверждая, что речь идет об одном и том же: земля была безвидна и пуста, пока Бог не заговорил; тогда logos начал творить. Апологет предполагает, что Платон позаимствовал эту идею у Моисея («Апология», 1.10; 1.59; Платон, «Тимей», 51). Когда Бог сказал: «Сотворим [множественное число] человека по образу нашему», Он обращался к Слову («Разговор с Трифоном иудеем», 60).

Иустин использует принятое у стоиков выражение logos spermatikos («порождающее слово»), чтобы показать наличие истины в нехристианской философии. Космос управляется собственным разумом, так же люди обладают долей мудрости, однако у философов истина содержится лишь частично. Христианам дана вся полнота Слова, исходящего от «нерожденного и неизреченного Бога», ибо logos «стал ради нас человеком, причастником наших страданий, чтобы привести нас к исцелению»; Он достоин поклонения и любви, будучи «рядом с Богом» («Апология», 2.13). Верующие постигают творящую Силу, присутствующую в Иисусе Христе, и избавляются от невежества и мучений. Та же разумная Сила, или «Слава Господня», рожденная Богом прежде сотворения мира, появляется в Ветхом Завете под разнообразными именами: «порой это Сын, а порой – Премудрость, иногда Ангел, а иногда – Бог, Господь, Слово, Вождь» («Разговор с Трифоном иудеем», 61.1).


Святой Дух и Троица

Ранее мы заметили, что церковь, к которой принадлежал Иустин, поклонялась Богу в трех Лицах. В отличие от других Иустин смело описывает внутреннюю жизнь общины, и троичная формулировка сопровождает все обряды. Целью апологета было заступиться за христиан, неповинных в мерзостях, приписанных им злой молвой. Несколько раз он сравнивает церковный порядок с обычаями, принятыми в нехристианских религиях. В рассказе о крещении троичное имя Бога встречается дважды:

«Во имя Бога, Отца и Господа всего сущего, и Иисуса Христа, Спасителя нашего, и Духа Святого приемлют омовение водою... С водою, на него изливаемою, изрекают имя Бога Отца и Господа всего сущего... и имя Иисуса Христа, распятого при Понтии Пилате, и имя Духа Святого, глаголевшего через пророков о Иисусе; и озаренный Им, омыт есть» («Апология», 1.61).

Совершая евхаристию, служитель берет хлеб и чашу, «возносит хвалу и славу Отцу вселенной через Сына и Святого Духа» («Апология», 1.65). Такой обычай соответствует приведенному выше (с. 37) перечислению объектов поклонения: «единственно истинный Бог, Отец праведности, воздержания и всякой добродетели, свободный от скверны... и Сын, исшедший от Него и научивший нас всему, и воинство добрых ангелов, следующих за Ним, и Дух пророчеств» («Апология», 1.5).

Здесь Христос описан в тех же выражениях, что в Священном Писании. Термин «logos» Иустин оставляет для бесед о вере с чужаками. Может показаться странным упоминание об ангелах, но не следует торопиться с выводами. Ангелология еще не сформировалась как наука, и заметим следующее:

1. В Библии под «ангелами» не всегда имеются в виду человекоподобные существа, знакомые нам по картинам. Иногда «ангелы» – это явление самого Бога (напр., Быт. 22:11-12); именно поэтому Ангелу Господню допустимо принести жертву (Суд. 13:15-23).

2. Иногда такие явления ангелов истолковываются как явления Иисуса Христа. Именно так понимал сам Иустин историю о горящем кусте: по его мнению, с Моисеем беседовал не Отец, а Слово (logos). В раннехристианских текстах, тесно связанных с иудейской традицией, Христос нередко выведен как один из ангелов, хотя и превосходящий их всех.

3. Перед Иоанном Богословом Иисус Христос является в образе, подобном ангелу (Отк. 1:1).

4. Идея о пришествии Христа в сопровождении ангелов не противоречит Писанию (Мф. 16:27; 2 Фесс. 1:7). Во II веке в среде христиан появилось немало домыслов на этот счет. Валентин описывал Христа, сходящего с небес в окружении воинства ангелов, каждый из которых был женихом души одного из верующих. Учение о том, что избранные ко спасению имеют на небесах каждый своего ангела, также согласуется с Библией (Мф. 18:10).

Интересно, что в данном перечислении Святой Дух тоже оказывается как бы одним из ангелов, подчиненных Сыну, что может быть отражением особого взгляда Иустина. В двух приведенных выдержках он отводит Духу роль вдохновителя пророчеств о Христе. В других местах апологет утверждает, что ветхозаветные предсказания о Христе даны Логосом, наполняющим иудейскую Библию. Найти у него глубоко продуманное учение о Троице или Святом Духе не представляется возможным.

Разбирая место из Евангелия от Луки (1:35), где ангел говорит с Марией о сошествии на нее Святого Духа и силы Всевышнего, Иустин пишет, что Святой Дух – это Слово, воплощающееся во чреве Девы («Апология», 1.33.6). Такое толкование распространилось среди западных богословов, и даже проникло в послание папы Льва Великого «Том» (449г.). Положение символа веры о рождении Христа от Духа и Девы некоторые относили к Сыну-Слову как божественной Сущности, а не ко Святому Духу – Лицу Пресвятой Троицы.

Что же касается жизни Христа вообще, то апологеты говорят о ней крайне скупо. Феофил и Афинагор ни разу не упоминают Иисуса Христа, а просто защищают христианские убеждения относительно Бога и мира, а также христианскую мораль. По-видимому, это неслучайно. Мы уже наблюдали подобное явление, когда рассматривали подготовку новообращенных. Вначале оглашенные изучали исключительно Ветхий Завет, и лишь в последние недели перед принятием крещения им начинали читать Евангелие. Считалось, что о самых глубоких истинах Божиих не следует много говорить. Как и в вопросе о христианском богослужении, Иустин был здесь откровеннее других. Его работы вызвали недоумение языческого философа Цельса, который отвечал на «христианское суеверие» яростной критикой и едко высмеивал веру в Иисуса как воплощенное Слово.


ТРАДИЦИЯ И ИСТИНА: ИРИНЕЙ ЛИОНСКИЙ



Роль Иринея в укрепления ортодоксального христианства

В 177 г. или немного позже венская и лионская церкви в Галлии направили письмо «братьям в Азии и Фригии» о жестоких гонениях. Большая часть письма сохранилась у Евсевия («Церковная история», 5.1-2). Вначале христиан беспорядочно притесняли, затем многих схватили и отдали под суд. На открытых слушаниях дела некоторые отреклись от веры. Власти стремились доказать, что христиане повинны в людоедстве, и несколько запуганных рабов подтвердили это. Вынесение приговора назначили на день национального праздника «Трех галлов» в начале августа. Необходимо было время, чтобы получить указания императора в отношении спорных вопросов: наказывать ли по обвинению в людоедстве тех, кто отрекся от христианской веры, и как поступать с теми, кто имеет римское подданство. Пока ожидали ответа из Рима, почти все отступники передумали отрекаться и на следующем слушании заявили, что являются христианами и не нуждаются в милости императора. Всего погибло более сорока человек: некоторые скончались после страшных пыток, другие – от зубов диких зверей на арене. Среди мучеников был и престарелый Пофин, епископ Лионский, насмерть забитый во время следствия.

После гонений новым епископом стал Ириней. Он сыграл не последнюю роль в недавних событиях, и у Евсевия («Церковная история», 5.3-4) сохранилось письмо от мучеников к епископу Елевферию, где они восхваляют Иринея как достойного пресвитера. К сожалению, Евсевий обладал неточными сведениями: послание крайне запутанно и недостоверно, вместе с письмом от мучеников приводится их список с указанием дня гибели каждого, а сам историк почему-то прилагает его к рассказу о монтанистах. Возможно, письмо привез в Рим Ириней как посланник лионской церкви, которая хотела сообщить свое суждение в адрес фригийской ереси и подкрепить его авторитетным мнением мучеников. Есть вероятность, что термин «пресвитер» использовано в старом смысле («епископ»), это подтверждается и словоупотреблением в работах самого Иринея. Тогда письмо написано для того, чтобы зарекомендовать перед Елевферием епископа Лионского и придать вес его взглядам на монтанизм. Другое письмо о мучениках 177 г. содержало несколько параграфов на богословские темы, но Евсевий опустил их. Они вполне могли быть об идеях монтанистов, которые, как известно от Тертуллиана, враждебно относились к покаявшимся отступникам, и причисление к мученикам тех, кто недавно отрекся от веры, было бы для них недопустимым. Некоторые исследователи придерживаются противоположных взглядов, усматривая в ссылках на Духа-Утешителя и скорый суд Божий свидетельство в пользу монтанистского авторства послания. Однако такие идеи были широко распространены во II столетии, поэтому вывод этой группы ученых несколько поспешен.

Как бы там ни было, Ириней стал епископом важнейшего города в Галлии сразу же после прекращения гонений. Он стал самым влиятельным богословом II века из оставшихся верными ортодоксальному христианству (в противном случае его можно было бы сравнить с талантливыми Маркионом и Валентином). Однако даже у такого признанного богослова не сохранилось ни одного подлинника, до нас дошли только фрагменты нескольких работ и выписки. Одной из причин могло стать его убеждение, что Христос вернется на землю и будет править тысячу лет (хилиазм), а это учение было отвергнуто большинством восточных богословов, начиная с Оригена. Евсевий оправдывает это заблуждение Иринея дурным влиянием некоего Палия («Церковная история», 3.39.11-13). Как бы то ни было, греческие оригиналы книг Иринея утрачены. Важнейшее его произведение составлено из пяти томов и называется «Обличение и опровержение лжеименного знания», или кратко: «Против ересей». Есть также у него и «Сборник разных рассуждений» – небольшая книга проповедей и поучений. Доступны лишь армянские переводы обеих и латинский первой из них. Следует заметить, что благодаря латинскому переводу «Против ересей» западные богословы сохраняли веру в хилиазм в течение нескольких веков, когда восточная церковь уже отказалась от этой идеи. Кроме того, в то время как греки долго сомневались в апостольском авторстве Откровения Иоанна Богослова (откуда берет начало учение об установлении тысячелетнего царства на земле, Отк. 20:1-8), на Западе вопрос был давно решен.

Ириней был родом из Азии, где, по его собственным словам, обучался у старого епископа Смирнского Поликарпа («Против ересей», 3.3.4; Евсевий, «Церковная история», 5.20.4-8). Как большинство западных христиан, он говорил и писал по-гречески. Христиане, подвергшиеся гонениям в Лионе, в основном тоже были выходцами из Азии и Фригии. По всей видимости, на посту епископа Ириней вел большую работу. Будучи образованным человеком, он читал греческую философию и христианскую литературу; а кроме того, выучил язык галлов и мог общаться с местными людьми на их родном языке.

Ириней – важная фигура в истории христианской мысли. Он попытался определить основы истинного христианства, чтобы отличать его от ереси, и благодаря этим усилиям появилось стройное богословское учение.


Апостольская преемственность

К написанию наиболее длинной книги – «Против ересей» – Иринея подтолкнули успехи последователей Валентина. В Галлии их возглавлял некто Маркос, и движение получило название «маркосиане». К нему перешли и некоторые из общины самого Иринея. Потеря подвигла епископа на создание пяти книг под общим заглавием, где разоблачались верования Валентина и «других гностиков»; до сих пор работа остается бесценным источником сведений. Идеологию этих движений он назвал «лжеименным знанием» (1 Тим. 6:20) и объяснил их появление отклонением от изначальной истины, принятой апостолами от Самого Иисуса Христа.

Маркион, Валентин, Василид и все секты гностиков, причислявшие себя к христианам, заявляли, что проповедуют апостольское учение в том виде, в каком Иисус вручил его Своим ученикам. Маркион якобы вновь нашел истину, переданную апостолу Павлу после того, как Двенадцать исказили ее. Валентин будто бы учился у Февды, ученика Павла. Василид говорил, что его наставником был Главций, личный писец апостола Петра. Апокриф от Иоанна утверждает, что Иоанн получил особое откровение от великого Варвелона. Все это преподносилось как высшая, более духовная истина, тайное знание, недоступное обыкновенным христианам, удел избранных. Богословское учение Иринея обрело силу именно в борьбе с такими заявлениями («Против ересей», 3.3-4).

Ириней пишет, что если бы у апостолов было подобное тайное знание, они бы передали его тем, кому доверяли более остальных и ставили во главе церквей, – епископам. По этой причине Ириней считал важным, чтобы для всех епископов можно было установить их преемственность от апостолов. Не ему первому пришла в голову идея о преемственности, поскольку списки такого характера появляются уже у раннего антигностика Эгесиппия (Евсевий, «Церковная история», 4.22.2-3). Однако Ириней развил эту тему и привел в качестве примера римскую церковь и Поликарпа Смирнского. Чтобы показать неправоту тех, кто посещает «незаконные собрания», достаточно, во-первых, показать путь учения от апостолов к одной из больших церквей, например, римской, а она была основана Петром и Павлом, и, во-вторых, проверить, какую веру проповедовали в ней преемники апостолов – епископы – и преемники этих епископов.

Далее Ириней пишет об особом положении римской церкви как представительницы всех остальных. Язык его становится крайне сложным, и это дает немало поводов для споров. «Необходимо, чтобы повсюду все церкви и верующие соглашались с этой Церковью по причине ее высочайшей власти, ибо в ней апостольская традиция сохранялась усилиями тех, кто живет и в других землях» («Против ересей», 3.3.1). Вряд ли Ириней настаивает здесь на праве Рима диктовать свои догматы остальному христианству. Скорее, он имеет в виду, что единая апостольская вера существует «повсюду», во всех землях. Старейшая церковь, ведущая свою историю от верховных апостолов и имеющая постоянное общение с другими церквами, является надежным хранилищем для изначальной истины.

После этого Ириней приводит список римских преемников апостольской власти, который стал основанием для всех подобных списков. Подлинность его не вызывает сомнений, за исключением первых пяти имен (Лин, Анаклет, Климент, Эварист, Александр). В послании Виктору Римскому (190 г.) Ириней начинает аналогичный список с Сикста, не упоминая предыдущих епископов. Сикст мог быть первым единоначальным епископом: наконец победила идея Игнатия, который мученической смертью засвидетельствовал свою верность Церкви. Чтобы выполнить собственное требование о преемственности, Ириней дополнил список, позаимствовав предыдущие имена у кого-нибудь из более ранних авторов (возможно, у Эгесиппия). Поскольку «Сикст» означает «шестой», то предшественников у него должно быть пять. (Надо сказать, что здесь Ириней ошибается. Церковь появилась в Риме раньше, чем эти два апостола прибыли в столицу империи.)

В последнем письме из темницы (2 Тим. 4:21) последнее мужское имя, упомянутое Павлом, – Лин. На той же странице Нового Завета можно прочитать «Епископ должен быть непорочен» (Тит. 1:7), по-гречески anakletos, отсюда и имя Анаклет. Климент, подтвердивший свое положение епископа написанием знаменитого послания, был отождествлен с Климентом из Фил. 4:3. Откуда взялись четвертое и пятое имена, неизвестно, однако такой способ вычисления апостольских преемников не очень достоверен. Вряд ли речь может идти о нечестности. Если Ириней действительно так вычислял имена римских епископов, то это относится к разряду особого вдохновения и вполне согласуется с доказательством, «почему должно быть четыре и только четыре Евангелия» («Против ересей», 3.11.8), в котором совершенно не учитываются исторические данные.

У Иринея была особая связь с апостольской эпохой. Он лично слышал проповеди Поликарпа Смирнского, который не только являл собой образец правоверия и мученичества, но и сопровождал Иоанна, Филиппа и других апостолов в их странствиях. Неудивительно, что Ириней настаивает на обязательной преемственности учителей в Церкви и назначении их епископами. Благая Весть в изложении Иринея и добавленная к ней идея о преемственности епископов образуют единую теорию («Против ересей», 3.3.4).

Заметим, что Ириней говорит только о передаче апостольского учения через преемников (епископов) и распространении этого учения. Возможно, он имел в виду и передачу апостольской благодати как особого дара от апостолов епископам, однако прямых указаний на это нет. Скорее, это более поздняя идея.


Правило истины

Трижды Ириней формулирует учение соборной Церкви, полученное от апостолов. Обычно его называют «правилом веры» – выражение, предложенное Тертуллианом (regula fidei). Ириней употребляет слова «правило истины», а иногда просто «вера» или «проповедь» («Против ересей», 1.2-3). Будучи постоянным по содержанию (единый Бог Творец, Иисус Христос и Его пришествие, Святой Дух, Церковь, грядущий Суд), каждый раз оно («правило истины») приводится Иринеем в новых выражениях. Это говорит о том, что речь идет не о жестком наборе слов, а об общепринятых идеях.

Ириней утверждает, что в его правиле истины сосредоточен смысл Евангелия. Дикари, неспособные читать и не слышавшие о Библии, спасаются им («Против ересей», 3.15.1; см. также 3.4.1). Перед лицом еретических толкований правило истины поможет отделить подлинный смысл Священного Писания от всего наносного. Сектанты выводят из Библии замысловатые идеи, подобно тому, как из рассыпанного мозаичного портрета императора ребенок складывает фигуры собачек («Против ересей», 1.1.15). «Правило истины» не заменяет собой Писание – учение апостолов и пророков, но позволяет толковать его в свете главной идеи. Работу Иринея можно назвать «библейским богословием» в том смысле, что он толкует Писание при помощи Писания. Но здесь надо сделать несколько оговорок.

Идея хороша, но требует оговорок. Во-первых, канон Священного Писания еще не был четко определен. Мы уже говорили о том, что не установилось согласие по вопросу о числе ветхозаветных книг. То же было и с Новым Заветом. Маркион оставил из него только укороченное Евангелие от Луки и подправленные послания Павла. Сифиане, Валентин, сирийские гностики, Василид добавили новые книги. Среди правоверных христиан в ходу были сомнительные Евангелие от Петра и Послание Варнавы. Еретики любили работы апостола Иоанна (Евангелие и Откровение), а церквам они казались подозрительными. Сам Ириней придерживался Нового Завета, в основе которого лежат «четыре и только четыре Евангелия» («Против ересей», 3.11.8). Хотя епископ был убежден в апостольском авторстве этих книг, историчность его мало интересовала. Он начинает с того, что четыре ветра (или духа) вдохновляют и оживляют Церковь во всех частях света, а потом переходит к четырем херувимам, упомянутым у Иезекииля и в Откровении. Так или иначе, иринеевское правило истины работает только в том случае, когда границы Священного Писания четко обозначены.

Во-вторых, более поздние отцы, начиная с Оригена, также выступали за толкование Библии при помощи Библии. Они тщательно проверяли, где и как используется такое-то слово, а потом применяли свои находки к изучаемому тексту. Нередко это приводило к блестящим открытиям, но иногда мешало понять историческое значение и установить индивидуальные особенности каждой книги отдельно. Кроме того, Ириней и его выдающиеся последователи склонны привносить в текст религиозно-философские идеи, затмевающие его исходный смысл. В чем, впрочем, все мы грешны.


Бог и Христос

Для опровержения ересей Ириней обращается к единству Бога. Первое и главное, пишет он («Против ересей», 2.1.1), что Творец есть единый Бог, создавший небо и землю, а те, кто говорит, будто выше Его существует другой бог, богохульствуют. Подтверждением тому являются слова пророков, апостолов и Самого Христа. Следуя троичному правилу, Ириней провозглашает веру в Сына и Духа, то есть в Слово и Премудрость Божий; Они – «Руки», которыми Бог сотворил и украсил мир. Бог никогда не бывает без Своего Слова и Премудрости. Происхождение Слова окутано тайной: «Род Его кто изъяснит?» (Ис. 53:8).

Не менее загадочной остается связь между Богом и Его Сыном-Словом Иисусом Христом. Слово создало вселенную, а Дух украсил ее. Однако Ириней подчеркнуто отвергает идеи апологетов Иустина и Феофила о «слове непосредственном» и «слове высказанном», говоря: Бог всегда совершенен в самовыражении. Не приемлет он и «другого бога», как некоторые апологеты называли Слово, явившееся Моисею («Против ересей», 2.28.4-5). Он отрицает, что Слово родилось, как одна свеча зажигается от другой (Свет от Света), хотя предложенное апологетами выражение прижилось и впоследствии даже вошло в Никейский символ веры. Ириней убежден, что рассуждение о Логосе ведет к маркионову двоебожию, появлению младшего бога-демиурга и подрывает нерушимое единство Божие.

Говоря об Иисусе Христе, он также подчеркивает единство Его Личности, неоднократно повторяя выражение «Тот же». Христос есть Бог (Слово Божие) и Человек. Мифы гностиков часто содержат элементы дуализма или присоединения: у них Иисус-человек отличен от небесного Духа, который нисходит на него в момент крещения. Другие движения пытались избежать соединения Духа Божия и плоти, утверждая, что Христос – чисто духовное существо, притворившееся человеком. Ириней же считает важнейшим постулатом, что Иисус Христос есть Бог и Человек. Он, в одном Лице и Сын Человеческий и Сын Божий, жил, страдал и умер. Предположение о том, что Слово осталось не задето страданиями, а боль и смерть терпела лишь человеческая плоть, получило поддержку более поздних антиохийских богословов, но Ириней отверг его как вредную ересь. Если Он не Человек, то люди не спасутся Им; если Он не Бог, не будет силы спасти. Чтобы понять эту мысль, надо разобраться в том, что Ириней говорил о человеке и его судьбе.

Ириней развил положение о том, что Бог сотворил человека по Своему образу и подобию (Быт. 1:26-27). Обычно его аргументы («Против ересей», 5.6.1) проходят незамеченными, а напрасно. Бог слепил человека из праха земного (Быт. 2:7), придал ему форму Своего Сына (Рим. 8:29). Создал Он не часть человека, не одну лишь душу или дух, но и тело, и душу. Так появился человек, полностью законченный и совершенный, истинный образ Божий. «В нем смешались в нераздельном союзе душа, способная принять дух Отца, и плоть, слепленная по подобию Божию». Образ Божий лишь тогда будет полным, когда у человека есть все три элемента: тело, душа и дух. Со времен Адамова греха Дух утрачен, и образ человека неполон, несовершенен. Пока Слово остается невидимым, восстановить ничего нельзя. «Но едва Слово стало плотью, Оно восстановило и образ, и подобие Божие, открыло истинную природу человека, стало Само тем, что было по Его образу сотворено. Оно вернуло подобие, через видимое Слово делая человека подобным невидимому Отцу» («Против ересей», 5.16.2). Именно благодаря воплощению Слово исправляет образ Божий, и человек во плоти становится совершенным.

Еретики времен Иринея и большинство христианских мыслителей после Оригена отвергали идею о том, что само тело человека создано по образу Божию. Например, Августин смог принять христианство только тогда, когда отверг эту идею. Некоторые современные теологи предпочитают обходить эту тему даже при обсуждении взглядов Иринея. Однако богословская система Иринея направлена против тех, кто пропагандировал спасение души путем бегства из тела. Он считает, что это ошибочное убеждение. По этой же причине он ожидал, что во время Второго пришествия Христа мертвые восстанут из гробов, и праведники будут править богатым царством со столицей в восстановленном земном Иерусалиме. Бог – везде, поэтому ча".ть избранных будет жить с Ним на небесах, кто-то на цветущей земле, а остальные – в новом Иерусалиме; все вместе это будет новый мир без страданий и смерти. Надежда Иринея опиралась на особое представление о Боге-Творце и происхождении человека, на книги пророков и Откровение Иоанна Богослова. Однако между сотворением мира и славным завершением его судеб лежит трудный путь.


Человечество и искупление грехов

В противовес доктринам гностиков о грехопадении, озарении и восстановлении падших духов Ириней предлагает библейское учение о человеке: сотворение, грехопадение, искупление грехов, суд и слава. К сожалению, нам приходится собирать его теорию по кусочкам из толкований к конкретным библейским текстам, неверно преподносившимся гностиками. Бог создал человека по Своему образу и подобию, сделал его похожим на Сына-Слово. Ему дана была живая душа, которая остается таковой до духовной смерти. Однако духа он не может получить, пока не избавится от похоти и не станет добровольно искать Бога, чтобы увидеть Его: ибо видеть Бога и быть подобным Ему – одно и то же. На беду человек был по-детски наивен и легко поддался на обман. Непослушание у подножия древа познания можно назвать нелепой случайностью (в отличие от умышленных преступлений Каина в дальнейшем), но эта случайность стоила Адаму невинности. Немедленно он убоялся Бога и прикрылся смоковными листьями в знак покаяния: «Ныне из-за непослушания я утратил одежды святости, принятые от духа. Теперь мне уместно носить платье, что не дает радости, а лишь колет и натирает тело» («Против ересей», 5.12.2). Подобие Божие было утеряно.

Хотя Ириней верит в историю Адама и Евы, как в реальное событие, он пишет и о космическом Адаме, в лице которого согрешило все человечество. Обо всех людях можно сказать: «Первый Адам соделан был душою живущею, а второй Адам – духом животворящим» («Против ересей», 5.12.2; 1 Кор. 15:45). «Ежели душа живущая обратилась к жизни дурной и гибельной, то она же и вернется к лучшему, примет дух животворящий и обретет жизнь». Однако это не может произойти без помощи Божией. Оставаясь невидимым, Слово вело человечество по новому пути, но осуществить замысел Божий стало возможным лишь тогда, когда Оно явилось во плоти – в Иисусе Христе.

Ириней заимствует у Павла Еф. 1:10 термин anakepha-laiosasthai («в устроении полноты времен») и неоднократно использует его, показывая, как Иисус устроил полноту времени и исполнил предназначение Адама («Сборник разных рассуждений», 32-34). Осуществил Он это, придя во плоти, подобно Адаму, прожив годы среди людей, победив искушения сатаны. Он исправил все, что было искажено, и указал людям их путь. Теперь верующие в Него получают Его Дух. Все вместе и каждый в отдельности они вновь обретают полноту, для которой были созданы по образу и подобию Божию: тело, душу и дух. Будучи в Нем и подобны Ему, они видят Бога и живут вечно.

Несмотря на то, что Ириней многое оставил недосказанным, а некоторых вопросов так и не задал, он создал яркую и относительно законченную картину мира под Богом, которую до сих пор находят убедительной. В последней главе работы «Против ересей» он пишет: «...единый Бог Отец, создавший человека... единый Сын, исполнивший волю Отца, и единый род людской, в котором завершились все тайны Божий». Все пути на небе и на земле сходятся в одну точку – спасение человечества.

НАЧАЛО ЛАТИНСКОГО БОГОСЛОВИЯ: ТЕРТУЛЛИАН


Тертуллиан как верующий

К концу II века Евангелие обрело прочные позиции в североафриканских землях Римской империи, особенно в Карфагене. Греческий язык знали только образованные люди, да и то не все, на нем также немного говорили в купеческой среде и в христианских общинах, имевших связи с Лионом, Малой Азией и Римом. В ходу еще оставались древнекарфагенское (пуническое) наречие и нумидийские диалекты, которые быстро отмирали. Подавляющее большинство населения считало родным языком латинский. Первые переводы Священного Писания и литургических сборников на латынь появились именно здесь еще в середине II столетия. Однако, кроме древнеиталийской Библии и рассказа о безымянном мученике из Сциллы, образцов христианской литературы на латинском языке, датируемых до Тертуллиана, не сохранилось.

Тертуллиан (160-220 гг.) получил блестящую подготовку в области римской риторики, был хорошо начитан, глубоко разбирался в стоической философии и христианской Библии, излагал свои мысли убедительно и четко. Со времен Иеронима (IV век) принято считать, что Тертуллиан был профессиональным юристом, но надежных доказательств этого нет. В христианство он пришел, по-видимому, уже взрослым. С самого начала его интересовало все, связанное с повседневной жизнью верующих, он много писал по практическим вопросам: о покаянии, молитве, крещении, постах, гонениях за веру. Он оставил даже наставления жене о том, как ей вести себя после его смерти. Тертуллиан требовал полного повиновения воле Божией, которая, по его мнению, заключается в непрерывном и покаянном стремлении к святости. Как и многие из поздних латинян, он говорит о Благой Вести, христианской Библии и христианском вероисповедании как «Законе». Отличить ученика Христа от пленника мира сего возможно только по делам праведности.

В соответствии со своим характером Тертуллиан стал монтанистом. Покинул ли он карфагенскую церковь, примкнул ли к сектантам, увел ли за собой в раскол других верующих, достоверно сказать нельзя. Известно лишь, что в его поздних работах появляется все больше высказываний, восхваляющих «новое пророчество» и критикующих традиционную Церковь. Он называет это борьбой духовных людей с «душевными» (см.: 1 Кор. 2:14). Трудно поверить, что подобные выпады сходили ему с рук, раскол был неизбежен. «Я постепенно отдалился от душевных людей из-за своих речей в защиту Духа Утешителя, Которого познал» («Против Праксия», 1). Он прекрасно разобрался в идеях монтанистов. Ему хотелось, чтобы все споры о поведении христиан решались на совете пророков; для объяснения метафизического вопроса он прибегает к видению пророчицы как главному аргументу («О душе», 9). Основную вину «душевных» он определил как неповиновение Богу и святой Церкви: они порвали с традицией и потакают прелюбодеянию, а также не принимают новой заповеди о том, что даже маленькие девочки должны покрывать голову во время собраний.

В трактате «О скромности» Тертуллиан обрушивается на некоего епископа, отпустившего грехи повинным в прелюбодеянии и блуде. Это мог быть епископ Римский, вмешавшийся в дела африканской церкви, но не исключено, что речь идет о местном, карфагенском епископе, и Тертуллиан именует его «высочайшим понтификом» иронически. Кто бы ни был возмутивший нашего ревностного борца за нравственность, в трактате явно имеет место отход от ранее проповеданных им правил. Став монтанистом, Тертуллиан забыл, что сам призывал прощать любые проступки, даже самые тяжкие, и осуждал братьев, не желавших примириться с покаявшимися грешниками (см.: «О покаянии», 7.9).

Кроме практических работ великий карфагенец написал выдающиеся апологии, где с едким сарказмом высмеивал гонителей, погрязших в разврате, беззакониях и праздности. Он пишет (возможно, преувеличивая) о неисчислимом количестве христиан в Африке («Апология», 37). Здесь же приводится рассказ о молитвенных собраниях и денежных делах общины («Апология», 30-33; 39).


Тертуллиан как член церкви

До обращения к новому пророчеству Тертуллиан был ревностным защитником учения соборной Церкви от ереси. Здесь его мнение совпадало со взглядами Иринея: апостольская Церковь распространилась по всей Земле, из Рима учение апостолов дошло «и до нас [африканцев], и до греческих провинций – оно уже в Коринфе, Филиппах, Эфесе; теперь же власть Рима еще более укрепилась, ибо мы знаем, что там апостол Иоанн терпел муки, а апостолы Петр и Павел погибли от рук гонителей» («Предписание против еретиков», 36). Знал Тертуллиан и «правило веры». В его изложении оно начинается с веры в Бога-Творца, пославшего Слово, Сына Своего, дабы Оно стало Богом Ветхого Завета. Святой Дух нисходит вместе со Словом, и Оно воплощается во чреве Девы Марии. После служения на земле и Голгофы Иисус Христос восходит на небеса, откуда посылает Дух верующим. Сам Он вернется и воскресит мертвых, после чего возьмет святых во славу, а нечестивых приговорит к вечным мукам. «Сие правило... преподано было Христом и не рождает никаких вопросов, кроме тех, что задают еретики, ибо сомнение делает людей еретиками» («Предписание против еретиков», 7). Как и философы, еретики задают вопросы и спорят об основах бытия. Отсюда появилось знаменитое восклицание Тертуллиана: «Что общего у Афин с Иерусалимом? Что общего у Академии с Церковью? Что общего у еретиков с христианами?». Однако не стоит спешить с выводами. Работы этого «антифилософа» полны философскими рассуждениями, многие его аргументы берут начало в стоицизме, он явно преуспел в искусстве убеждения. К сожалению, как свойственно ханжам, он успешно скрывает от самого себя, что пронизан идеями античной философии, и верит, что проповедует чистое Евангелие.

Позиция Тертуллиана становится прозрачной, когда он отказывает еретикам в праве обращаться к Библии за аргументами. Они не христиане, а потому не должны касаться того, что им не принадлежит («Предписание против еретиков», 37). Не имеет значения, что спор был о природе истинного откровения. Карфагенец убежден, что принял от апостолов единственную истину, а все остальное – лишь диавольское заблуждение. Новое всегда еретично, вера и порядок получены Церковью от апостолов, основавших ее («Предписание против еретиков», 21). Парадоксально, но факт: человек, отстаивавший как апостольское наследие мельчайшие детали церковного быта, даже когда о них не было упомянуто в Библии, вдруг становится горячим сторонником нового пророчества. Какую бы точку зрения он ни отстаивал, делает он это искренне и красноречиво, а аргументы оказываются вескими и неоспоримыми.


Тертуллиан как богослов

Наиболее явно влияние античной философии на Тертуллиана проявилось в его концепции Божиего естества как Тела (corpus). У стоиков и Бог (мировая душа), и человеческая душа по сути своей – дух, а дух (в отличие от платонизма) есть огневидное дыхание, осязаемое и подчиненное пространству и времени. Таким образом, слова «Бог есть дух» означают, что Бог материален, то же и душа («О душе», 9).

Сложнейшее учение о Боге и Христе построено Тертуллианом в ответ на идеи некоего еретика Праксия. Не исключено, что имя выдумано богословом, поскольку означает «мошенник». Некоторые подозревают, что книга обращена не к кому иному, как Игнатию, поскольку Тертуллиан пытается обвинить в ереси известного противника монтанистов: «Праксий сотворил в Риме два диавольских дела. Он изгнал пророчество и ввел ересь, изгнал Духа и распял Отца» («Против Праксия», 1). Видимо, Праксий отговорил епископа Римского от признания Монтана и Присциллы пророками, а их общин христианскими церквами, а после этого проповедовал ошибочное учение, сводимое к тому, что на Голгофу взошел Сам Бог Отец.

Остальная часть книги посвящена ереси. Праксий признавал «монархию» (самодержавие) Бога: Бог един, и поэтому Отец, Сын и Дух – «одно и то же». Однако он отрицал диспенсацию (лат. dispensatio; греч. oikonomia - «домоустройство»). Поскольку термин играет важную роль в теории Тертуллиана, его следует рассмотреть подробно. Первоначальный смысл касался управления семейством или слугами. В раннем богословии его использовали для описания этапов истории: сотворения мира и его спасения. У грекоязычных христиан термин использовался для описания дела спасения, совершаемого вочеловечившимся Христом, а иногда он имел значение «Боговоплощение». У современных теологов в ходу термин «тринитарная экономика», под которым имеется в виду учение о том, что Бог троичен в делах, но сущность у Него едина, то есть по отношению к нам Он действует как три Лица, хотя Сам с Собой един и неделим. Это противоречит учению об «тринитарной имманентности», где самая сущность Бога троична. Тертуллиан же употребляет dispensatio (а грекоязычные богословы – oikonomia) в несколько ином значении, хотя трудно определить доподлинно, являлись ли Иустин, Ириней или Тертуллиан «тринитарными экономистами» в современном смысле.

Иустин, возможно, близок к этому учению: в предвечную эпоху Отец был один, от Него исшел отличный от Него Логос и начал творить мир. Ириней отвергает «экономические» теории Иустина, но считает внутреннее бытие Божие непознаваемым. По этой причине он не «экономист», но и не «имманентист». Как мы скоро увидим, к имманентистам можно смело отнести Оригена: Бог, Его Сын и Его Дух совечны и отделимы. Тертуллиан же пользуется образом Слова, произносимого при сотворении мира, как апологеты: непосредственный разум (ratio) всегда с Богом, что уже указывает на то, что Бог не был одинок и до появления вселенной («Против Праксия», 5); далее «полное рождение Слова» происходит в момент произнесения Богом: «Да будет свет» («Против Праксия», 5). Возможно, он – тринитарный экономист, пытающийся быть имманентистом. Однако в споре с Праксием термин «диспенсация» имеет особый смысл.

У Тертуллиана есть два главных образца «домоустройства»: императорская власть и естественный организм. Император самодержавно правит, и его власть не уменьшается, когда он передает часть обязанностей сыну. Он распределяет задания между министрами, но не теряет престола и влияния. Если же взять жизнь растения или животного, то Сын и Дух подобны стеблю и листьям, произрастающим из корня. Другой пример: солнце, его лучи и освещенное место; или источник, река и прорытый канал (последний образ часто упоминался у североафриканских христиан). Во всех случаях имеется одно дерево, один свет, одна вода, указующие на единственные корень, солнце, источник. Получается, что Бог и Его Слово (sermo) и Его Дух – три этапа бытия. Заметим, что в своем представлении о Духе Тертуллиан ближе к Иринею, чем к Иустину.

Тертуллиану христианство обязано столь привычным термином, как «Троица» (trinitas). Слово возникло в споре с теми, кто отстаивал идею неделимости и простого единства (simplex unitas). Троица состоит из Отца, Сына и Духа, каждый из Которых – отдельное Лицо (persona). Три Лица отличны друг от друга, но не разделены. Все три обладают, точнее, являются единой сущностью (substantia). Одно время в ходу была идея А. Гарнака, считавшего, что persona и substantia - юридические термины, первый означает «лицо, обладающее правами», а второй – «собственность». Такая версия сомнительна, Тертуллиан пользуется терминами из философии и логики. Слово substantia значит «бытие», а иногда – «естество». В данном контексте этот термин относится к тому, что объединяет три Лица, и может быть переведен как «сущность».

Важным следствием такого словоупотребления стало закрепившееся на Западе понятие Бога как «единой сущности». На Востоке, вслед за Оригеном, говорили о трех ипостасях (греч. hypostasis), что на латынь переводили как «три сущности». Это привело к недоразумениям и длительному спору, хотя Ориген и Тертуллиан писали об одном и том же и противники у них были общие.

Тертуллиан последователен, в его троичной системе Святой Дух выступает как полноценное Лицо Пресвятой Троицы (впрочем, так и должен был поступить монтанист). Тем не менее большая часть его аргументов строится вокруг Отца и Сына. Вина Праксия заключалась в «распятии Отца». Отрицая деление на Лица, он истолковал тексты «Я Господь, и нет иного» (Ис. 45:5) и «Я и Отец одно» (Ин. 10:30) как доказывающие, что Отец и Сын есть одно и то же Лицо. Из этого следовало, что во Христе страдал и Отец (или, по крайней мере, сострадал), будучи невидимой духовной частью Иисуса. Тертуллиан собрал множество мест из Священного Писания, подтверждающих, что есть два или три Лица, отличных друг от друга и одновременно выполняющих разные обязанности. Страдания пришлись только на долю Сына. Ощущения Сына не затрагивают Отца, как источник не засоряется грязью, попадающей в истекающий из него ручей. Дух так же остается нетронутым; сходным образом Он дает силы христианским мученикам, но Сам не страдает в них («Против Праксия», 29). Эта идея представляется важной, поскольку некоторые могли трактовать страдания Христа как свидетельство его подчиненной и второстепенной роли по отношению к неизменному и недоступному Отцу.

Противники пытались возражать, что Христос соединял в Себе два Лица: Сына (плотского человека Иисуса) и Отца (Духа, Бога, Христа). Подобный дуализм Тертуллиан заклеймил как валентинианство и предложил опровержение («Против Праксия», 27). При помощи сухих терминов, взятых из стоицизма, он показал несостоятельность концепции о перерождении Слова в плоть, а также идеи о союзе божественного естества с человеческим, сходном со сплавом золота и серебра. Христос обладает обеими сущностями: Слово (Дух) и плоть, Бог и Человек соединились, но не смешались. У одного Лица имеется два качества (двойной status). Сделанный вывод оказал огромное влияние на более позднее богословие:

«Подлинное бытие каждой сущности осталось до такой степени неизменным, что Дух продолжал творить в Нем Свои великие дела, являя людям чудеса и знамения, а плоть продолжала бороться со страстями, алкать в присутствии диавола, жаждать у самаринского колодца, рыдать об усопшем Лазаре, скорбеть душой перед лицом смерти – ив конце концов она погибла».

Тертуллиана трудно любить. Тем не менее ему нельзя отказать в незаурядном таланте, с которым он выстроил убедительную и изящную богословскую систему. Он оставил заметный след в истории Церкви, особенно в процессе формирования духовности африканского христианства.


СЕКТАНТСТВО И ВЛАСТЬ ЕПИСКОПА

На рубеже II и III веков стали заметны попытки ведущих епископов укрепить структуру Церкви. У главы крупной городской общины было больше возможностей организовать людей и эффективно управлять ими, чем у священника в маленькой деревушке. Полисам подчинялись большие территории, соединяемые экономическими и гражданскими связями. Неудивительно, что церкви больших административных центров распространили свое влияние на прилегающие земли, и сельские общины попали под юрисдикцию городских епископов. То же произошло в вопросах учения: при возникновении богословского спора проигравшая сторона нередко обращалась к старшей церкви и ее епископу за поддержкой или разъяснением.


Дионисий Коринфский, Серапион и Димитрий

Будучи епископом Ахейской метрополии, Дионисий Коринфский направил утешительные послания в спартанский Лакедемон и в Афины, находящиеся под его юрисдикцией. При Марке Аврелии (161-180 гг.) на греческих христиан опять обрушились гонения, и некто Публий, епископ Афинский, погиб мученической смертью. Это привело к массовому отступничеству афинян, которых собрал вместе только новый епископ Кодрат. На Крите между двумя епископами, Пинитием Кносским и Филиппом Гортинским, разгорелась распря по вопросу о целомудрии, и Дионисий встал на сторону Филиппа. В посланиях далеким церквам в Никомидии и Амастрии он также затрагивает эту тему. В частности, амастрийской церкви он пишет письмо о ее епископе Пальме, где поддерживает его противников. Историк Пьер Нотэн, вероятно, прав, когда говорит, что за каждым посланием стоит жалоба, составители которой надеялись на вмешательство влиятельного Дионисия. Если это так, то послание Сотеру Римскому, где епископ Ахейский восхваляет Сотера и жалуется на неверное толкование его писем недоброжелателями, является его собственной жалобой более сильному епископу. Такое положение свидетельствует об установившейся иерархии в Церкви по типу соборности, предложенному Иринеем в богословских трактатах.

Серапион был епископом Антиохийским в 190-209 гг., отличался образованностью, писал сочинения против монтанистов. Он особенно интересен перепиской с христианами из близлежащего городка Росса. Серапион сообщает им, что со времени последнего приезда переменил мнение об уместности Евангелия от Петра в богослужении, и советует им сделать то же самое. Он назначает Палута епископом Эдесским. Эдесса была крупнейшим христианским центром в Сирии, но вероучение там развивалось под влиянием своеобразных идей Маркиона, Вардесана и Татиана. Ни один из них не придерживался традиционного канона четырех Евангелий, все трое отличались аскетизмом (энкратитского толка) и в глазах западных христиан были еретиками. Действия Серапиона направлены на укрепление апостольской веры и порядка в местах, где их недоставало.

Димитрий считается первым епископом Александрийским, назначавшим епископов в других местах. Видимо, до него дела велись несколько менее строго. Он и его будущие преемники Геракл и Дионисий сделали все, чтобы отменить старый порядок, когда глава церкви выбирался на совете пресвитеров. Теперь это стало обязанностью других епископов. Димитрий исполнял обязанности пастыря александрийской церкви в 189-232 гг., пережил гонения при Александре Севере и боролся с «ересью» Оригена.


Римская церковь при епископе Викторе

В те же годы в Риме епископы Виктор (189-199 гг.), Зеферин (199-217 гг.) и Калликст (217-222 гг.) вели борьбу за единообразие церквей. До этого, согласно В. Бауэру, в римских церквах царило то же разномыслие, что и на Востоке. Первые общины вышли из уже расколотого иудейского общества. Ерма свидетельствует, что организация была слабая, под начало единого епископа церковь собралась только при Сиксте I (120 г.). Виктор постарался ввести общий для всех порядок Пасхальных торжеств. Как известно, иудеи отмечали этот праздник каждую весну даже после гибели Иерусалима и разрушения храма, когда стало невозможным приносить жертвы, предписанные законом Моисеевым. Большинство христиан сохраняли этот обычай, но связывали его со Страстями Господними и Воскресением, которые пришлись как раз на время еврейской Пасхи. В западной Малой Азии верующие заканчивали Великий пост в четырнадцатый день иудейского месяца нисан (день опресноков), за что и получили имя «четыредесятников», или «квартодециманов». Рим и большинство церквей продолжали поститься до праздничного воскресенья, этот обычай возник, вероятно, из желания отличаться от иудеев. Виктор вступил в спор по этому вопросу с Поликарпом Эфесским (Евсевий, «Церковная история», 5.23-24), но начало распре положил переезд в Рим значительного числа малоазийцев: разница в соблюдении поста сразу стала заметна, и новопоселенцам на это указали. Евсевий приводит немного странные фрагменты послания Иринея, который считал обычай четыредесятников правильным и глубоко уважал Поликарпа, но в то же время чувствовал себя обязанным поддерживать Рим как величайший образец апостольской традиции. В частности, Ириней пишет, что «различия в соблюдении поста лишь укрепляют единство нашей веры», но мало кто внял подобным увещеваниям. В конце концов верх взял Виктор, но группа четыредесятников-переселенцев под предводительством Власта отказалась перейти к воскресному окончанию поста.

Виктор пользовался огромным влиянием. Рассказывают, что ему удалось, действуя через фаворитку императора Коммодия Марцию, освободить христиан от каторги на сардинских рудниках. Один из спасенных был молодой и подающий надежды Калликст, которому епископ назначил содержание и отправил в Антий священником (Ипполит, «Против ересей», 9.12.10-13).

Виктор выступал за ведение активной борьбы с малоазийской ересью Феодота Кожевника. Современные историки с иронией называют учение Феодота «динамичной монархией», поскольку оно сохраняло единство (греч. monarchia) путем превращения божественной природы Христа в безличную силу (греч. dynamis). Конечно, в древние времена о нем так никто не говорил, слово monarchia имело совсем другой смысл и использовалось модалистами, о которых ниже. Сторонников Феодота называли также псилантропами, поскольку они проповедовали Христа как простого человека (греч. psilos anthropos). Позже движение получило название «артемониты» от имени их более позднего деятеля Артемона (III век). Так или иначе, они отличались образованностью и утонченностью; при толковании Библии прибегали к работам философа Аристотеля и лекаря Галена, а о своем учении говорили, что оно распространилось в Церкви задолго до Виктора. Среди них было немало выдающихся личностей: Асклепидот, еще один Феодот (на этот раз по прозвищу «Ростовщик», разработавший учение о Мелхиседеке как предшественнике Христа), а также Наталий, объявивший себя истинным епископом Римским.


Богословские споры: Ипполит

Дебаты о личности Христа приняли еще более серьезный характер при Зеферине, преемнике Виктора. Римский пресвитер Гай написал трактат против Прокла, богослова-монтаниста, также проживавшего в Риме. В запале спора Гай подверг сомнению подлинность авторства Евангелия от Иоанна и Откровения Иоанна Богослова. Благодаря стараниям Иринея и «Диатессарону» Татиана канон четырех Евангелий уже был принят. О Гае известно мало, но по всему видно, что он был правоверным христианином. Рассуждает он в духе философской традиции, особенно когда указывает на несоответствия между синоптическими Евангелиями и Четвертым Благовествованием, приписывая последнему авторство иудейского гностика Церинфа. Критика обрушилась на Гая. Защищать Евангелие и Откровение взялся другой римский пресвитер Ипполит, ведущий богослов той эпохи.

Ипполит оставил много сочинений, одним из которых является едкий сборник «Гомилии на ересь Ноэта». Ноэт был самым ранним из серьезных сторонников монархией. Одного из них, по имени Праксий, мы уже встречали (Тертуллиан, «Против Праксия»), а потому знаем, что они признавали божественность Иисуса Христа, но не считали Его отдельной личностью. Видя Отца и Сына (иногда: Отца, Сына и Духа) как разные проявления единой личности – Бога, они нередко оказываются в одном ряду со средневековыми модалистами, монархическими модалистами и савеллианами. Что же, сторонним наблюдателям нередко казалось, что христиане поклоняются Иисусу как культовому богу (Плиний, «Послания», 10.96.7), и среди верующих были такие, кто на самом деле так считал. В «Деяниях Иоанна» (начало III века?) Христос неоднократно называется единственным Богом, достойным соответствующего поклонения. Основной темой Благой Вести был монотеизм, вера в единого Бога – Творца, Законодателя и Судию. Поскольку Христос справлялся с этими обязанностями, незачем было искать Другого. Мелитон Сардийский, которого похвалил противник Феодота (Евсевий, «Церковная история», 5.28.5), в произведении «О Пасхе» называет Христа Автором всех дел Божиих от сотворения мира до Страшного суда. Множество литургических славословий посвящено тому же.

Причиной, ведущей к появлению монархиан, было многообразие ересей. Гностики и маркиониты отделяли Творца-Законодателя от мифического Высшего Бога. Сторонники Феодота лишали Христа божественной природы. Апологеты утверждали, что Христос – Второй Бог, Логос-посредник, не обладающий высшей и недоступной природой Отца, за что их осуждал Ириней. «Какое зло я совершил, славя Христа?» – вопрошал Ноэт. Однако «пресвитеры» (возможно, это были малоазийские епископы), предавшие его проклятию, настаивали на вере в единого Бога и страдающего Сына: «И мы истинно знаем единого Бога; мы знаем Христа; мы знаем, что Сын страдал, когда страдал, и умер, когда умер, и воскрес на третий день, и воссел одесную Отца, и придет судить живых и мертвых» (Ипполит, «Гомилии на ересь Ноэта», 1). Еретик Праксий, противник Тертуллиана, однажды бывал в Риме, как и Ноэт. Ипполит утверждает, что от этого визита осталась «школа» – независимая церковная организация, возглавляемая учениками поэта Эпигонием и Клиоменом, и намекает, что последний подкупил Зеферина, чтобы тот не мешал им. В результате в Риме развернулись ожесточеннейшие дебаты.

О Калликсте I, преемнике Зеферина, нам известно благодаря яростной атаке на него в «Обличении всех ересей», 9.12.1-19. Если написал работу действительно Ипполит, то именно с Ипполитом у Калликста развернулась борьба за место епископа. Автор этого полемического сочинения обвиняет «еретика Калликста» в том, что «он открыл свою школу против воли Церкви», то есть объявил себя епископом, несмотря на «решение соборной Церкви» поставить на эту должность Ипполита. «Обличение» появилось уже после смерти Калликста. В нем перечислены ереси прошлые и настоящие, приведены длинные цитаты, приписываемые (ошибочно) языческим философам. Кульминацией работы становится обличение Калликста. Автор напоминает о его беспорядочных молодых годах; об обмане, благодаря которому он приобрел звание мученика (пристроился к группе пленников на Сардинских рудниках, ожидавших скорого освобождения); о назначении священником в портовый город Антий. Оттуда его отзывает Зеферин и ставит смотрителем римского кладбища, где христианской церкви принадлежал участок с подземными галереями; это был важный пост, потому что в катакомбах верующие совершали обряды по умершим. Калликст сумел сделать так, что недалекий Зеферин запутался в собственных словах: «Я знаю единого Бога, Иисуса Христа, и кроме Него нет иного, кто был бы рожден, но не подвержен страданию» и «Не Отец умер, но Сын». После смерти Зеферина он объявил себя епископом Римским. Взгляды Калликста состоят из противоречий Гераклита и ересей Ноэта и Феодота. Сам он обвинял Ипполита в двоебожии и настаивал, что Логос и Дух неотделимы от Отца; Дух, воплощенный в Иисусе, есть Отец, а видимая плоть – Сын, посему Отец и Сын – одно Лицо (греч. prosopon), и Отец страдал вместе с Сыном (греч. sympeponthenai). Это учение сходно с тем, которое ненавидел Тертуллиан («Против Праксия», 27, 29): «Сын – это плоть, то есть Человек, то есть Иисус; Отец – Дух, то есть Бог, то есть Христос», «Сын страдает, Отец сострадает» (лат. compatitur). Между строк эмоционального рассказа мы можем прочитать, что далее Калликст умело и осторожно разжигает ссору между Ипполитом и Савеллием, сходную с дебатами, которые вел Ириней.

О Савеллии мы знаем мало. Родом он был из Ливии, где весьма силен интерес к богословским спорам, а работал в Риме. Его учение невозможно отделить от взглядов более известных еретиков IV века (особенно важен Маркелл Анкирский), с которыми его постоянно сравнивают. В сущности, это форма модализма. Бога он называет huiopater, «Сыноотец», Сын и Дух исходят из Бога в нужное время для искупления грехов мира и его освящения, они подобны лучам солнца, несущим свет и тепло. Калликст отлучил Савеллия от Церкви, а Ипполит нашел ту же ересь у него самого и обвинил епископа в непоследовательности. Савеллианство стало удобным названием для любого учения, которое говорило об Отце и Сыне (или Отце, Сыне и Духе) как одном Лице в трех проявлениях.

В последней книге «Обличения» Ипполит излагает истинную веру, но в несколько иных выражениях, чем в «Гомилиях на ересь Ноэта». Единый Бог предузнал все грядущее и каждую вещь вначале просто задумал. Эта мысль и была Логос, Первородный Сын. Будучи произнесена, мысль обрела сущность, из нее появился весь тварный мир, поэтому Логос для творения – посредник. При воплощении Он прошел каждую ступень человеческой жизни до страданий и смерти, а воскреснув, стал и Первенцем искупления. Человек как царь сотворенного мира должен научиться видеть в себе образ Божий. Несмотря на жестокую критику Ипполита в адрес античной философии, его система опирается на классические идеи среднего платонизма.

В «Гомилиях на ересь Ноэта» Ипполит описывает Бога так: «будучи один, многочислен», ибо с Богом пребывают Слово, Премудрость, Сила и Свет. Сущность Божия была сложна даже до сотворения мира. Однако речь не идет о двух Богах: Сила исходит из Полноты, как свет от света, вода из источника, луч от солнца. Логос стал видимым в Посланном, то есть в Иисусе Христе; Он стал Сыном. Слово творит вселенную, а Премудрость украшает ее, и, как Ириней, Ипполит отождествляет Ее со Святым Духом. В другом контексте имя «Святой Дух» появляется, но здесь на Него имеются лишь косвенные указания. Аналогичным образом в «Обличении» Дух прямо не упомянут, но Его можно узнать в Истине пророческих Писаний. Две работы Ипполита не во всем согласуются, но в них достаточно сходства, чтобы можно было восстановить общую картину взглядов этого богослова и убедиться в ее продуманности и глубине.


Порядок и дисциплина: Калликст

Будучи епископом, хотя и непризнанным, Ипполит создал литургический сборник «Апостольская традиция». К сожалению, греческий подлинник утрачен, текст восстановлен по имеющемуся переводу одной части на латинский, по расширенным коптским и эфиопским переложениям и цитатам в греческих работах более позднего периода. Достоверная реконструкция не везде была возможна, однако и в неполном виде документ дает бесценные сведения о рукоположении, подготовке ко крещению, о проведении обрядов, быте и частной духовной жизни верующих. Кроме того, сообщается и о «древних традициях», что, по-видимому, соответствует обычаям римской церкви во II веке. Епископ назван в тексте «первосвященником», а молитва и жертвоприношение – его главными обязанностями. Приводимая Ипполитом евхаристическая литургия для епископа является древнейшей из дошедших до нас молитв благодарения помимо той, которая включена в «Дидахе»; она легла в основу многих церковных обрядов и хорошо знакома верующим в XX столетии (см. главу 2).

Ипполит не останавливается на изобличении низкого происхождения, мошенничества и ереси Калликста. Он обвиняет его и в нарушении церковной дисциплины («Обличение всех ересей», 9.12.20-26). «Самозванец» заявлял, что епископы должны оставаться в должности, даже если совершили смертный грех. Он рукополагал людей, вступивших ранее в повторные браки, и не считал грехом женитьбу рукоположенного. Он потворствовал союзам между женщинами из сенаторских семейств и мужчинами низкого происхождения. Ипполит же, в соответствии с римскими законами, называет это «прелюбодеянием» и утверждает, что подобные связи нередко заканчиваются злодейскими убийствами нерожденных младенцев. Перечисленные провинности Калликста проливают свет на то, какие вопросы волновали Церковь (по крайней мере, в Италии), и на то, каким влиянием пользовался епископ Римский среди других епископов. Очевидно, что в те времена шли бурные дебаты о нравственности священников и подобающем для них семейном положении. Кроме того, оказывается, что браки благородных женщин с простолюдинами были камнем преткновения и для христиан.

Главным преступлением Калликста Ипполит называет «изобретение способа потворствовать людям в любых удовольствиях путем самоличного отпущения грехов всем желающим». Это нововведение коснулось в первую очередь христиан из других общин, в том числе еретических, и группы самого Ипполита («истинной Церкви»). Отлученные за разные грехи приходили к Калликсту, и он принимал всех, вследствие чего его «школа» необычайно умножилась и начала претендовать на звание «соборной Церкви». Эти действия Калликст оправдывал необоснованными ссылками на Мф. 13:30: «Оставьте расти вместе пшеницу и плевелы», что в итоге привело к «неслыханной мерзости» – повторному крещению.

Однако следует заметить, что даже Ипполит нигде не утверждает, что сам Калликст проводил повторное крещение, он лишь отмечает, что такие случаи имели место при Калликсте и были связаны с иудео-христианским движением елкессев. Они как раз появились в Риме, а их обряды предусматривали многократные омовения. Скорее, Калликст, как и Стефан через три десятилетия после него, принимал в церковь людей, крещенных любой сектой, через обряд покаянного примирения (видимо, имеется в виду возложение рук). Такая политика привела под единую власть епископа Римского множество верующих из разных групп, и у всех крещение было признано за истинное. Отсутствие четких границ у соборной Церкви не позволяло отказать в принадлежности к ней без особых на то оснований. Даже сектантские проповедники не теряли статуса священника при переходе в римскую общину. Все это казалось Ипполиту возмутительным, он считал себя борцом за утерянную апостольскую традицию, призванным обличить все ереси (включая Калликстову), которые основаны на нехристианской философии и ложны.

Надо сказать, что действия Калликста трактуются неоднозначно. Некоторые историки узнали его в епископе, которого Тертуллиан критикует в трактате «О скромности» за то, что он издал указ принимать обратно в церковь крещеных, впавших в грех прелюбодеяния или блуда, но покаявшихся и готовых загладить вину. Если это действительно так, то перед нами интересный пример навязывания указов епископа Римского другим провинциям (в данном случае – Северной Африке). Однако это маловероятно, подобная практика появилась несколько позже. Тертуллиан ни разу не уточняет, что речь идет именно о Риме, не использует он и титул «папа» (впрочем, в те времена так называли епископов Карфагенских, а не Римских). Кроме того, перечисленные преступления не совпадают с обличениями Ипполита.

Ипполит, по всей вероятности, был пресвитером, приговоренным вместе с епископом Римским Понтианом (230- 235 гг.) к каторге на Сардинских рудниках в 235 г., где оба погибли. Ипполит написал «Обличение всех ересей» после смерти Калликста, не найдя общего языка с его преемником Урбаном (222-230 гг.). Возможно, две общины примирились после того, как им пришлось вместе переживать гонения. Сохранился странный памятник: богатый сторонник Ипполита присоединил мужскую голову к женской статуе, а на постаменте высек названия его работ. «Обличение» дошло до нас благодаря разгромной критике многих ересей, а о том, что упомянутый там негодяй был многоуважаемым епископом Римским, восхищенные читатели могли и не знать. Оба противника участвовали в дебатах по жизненно важным вопросам веры и Церкви. Калликст не допускал различий между Отцом и Словом (Сыном), а Ипполит настаивал на них и причислил оппонента к еретикам. В теоретических вопросах Калликст следовал за Иринеем, Ипполит же напоминал апологетов и Тертуллиана. В то же время Калликст усиливал свою церковь за счет ослабления практических требований к приходящим, а Ипполит ратовал за строжайшую дисциплину, подобно Тертуллиану и Оригену. Некоторые из обсуждавшихся ими вопросов всплыли в III веке, когда Церковь оказалась в настоящем кризисе.


Примирение и новые гонения

Гонения 235-238 гг. отличались от других тем, что велись чисто по политическим мотивам. Александр Север (222- 235 гг.) терпимо относился к христианам, но его преемник Максимин Фраке (235-238 гг.) беспощадно расправился с друзьями Александра, и среди них оказались предводители христиан Понтиан и Ипполит. С 238 г. церкви смогли вздохнуть спокойно, особенно при Филиппе Арабском (244-249 гг.). Во главе римской церкви тогда стоял Фабиан, умелый организатор, разделивший паству на семь общин, управляемых пресвитерами и диаконами. Среди них выделился талантливый богослов Новациан, оказавшийся в центре внимания в кризисном 250 г. О ранней деятельности этого пресвитера известно мало, кроме того, что он написал книгу «О Троице», сохранившуюся по странному капризу истории и сыгравшую заметную роль в дебатах IV столетия.

В этой полемической работе Новациан умело обличает ереси, привнесшие смуту в римскую церковь; показывает, что Сын отличен от Отца, и тут же отмечает, что речь не идет о двоебожии, приводя сильные аргументы в поддержку своих тезисов. Он опирается одновременно на Ипполита и на Калликста. Отец изрек Слово, но не как пустой звук, а как реальную сущность (in substantia). Следуя за Тертуллианом, Новациан говорит о единой сущности Отца и Сына, Которого называет «вторым Лицом (persona) после Отца». Богослов расширяет привычную трактовку ветхозаветных богоявлений и утверждает, что все случаи вмешательства Бога в земную жизнь, имевшие видимую или ограниченную форму, – дела второго Лица, Сына. Господь спустился и смешал языки у строителей Вавилонской башни, но это был не Отец (ибо Он не подвержен влиянию пространства и «спускаться» не может) и не ангел (потому что во Второзаконии Бог Сам распределяет ангелов присматривать за народами), а Сын («О Троице», 17). В учении Новациана Сын предвечно пребывал как сущность (in substantia)', даже если в некотором смысле Отец предшествует Ему, Он был в Отце раньше, чем с Отцом.

Здесь римский богослов предваряет идею Оригена о «вечном порождении»: Бог является Сам в Себе Отцом и Сыном, при этом Сын – не проявление Бога во времени (как у тринитарных экономистов), а неотъемлем от Его сущности. Несмотря на название, в книге ничего не говорится о статусе третьего Лица – Духа, лишь упоминается, что Он вдохновлял пророков и освящает Церковь. Возможно, Новациан считал Дух одним из творений Сына, будучи в этом ближе к Ипполиту, чем к Тертуллиану. Продуманная богословская система, основанная на глубоком и обоснованном исследовании Священного Писания, получилась весьма убедительной для современников. Когда в 250 г. на Церковь обрушилась буря богословских споров, никто уже не вспоминал о разногласиях между Калликстом и Ипполитом. Та дискуссия уже была закрыта благодаря блестящим аргументам Новациана.

ОДНА ЦЕРКОВЬ, ОДНО КРЕЩЕНИЕ: КИПРИАН


Гонения и вопрос об отступниках

С 235 г. начались частые набеги варваров на Римскую империю. Она и так переживала не лучшие времена: стихийные бедствия, экономический упадок и заговоры подорвали былое могущество. В 248 г. войска одержали победу в битве под Паннонией и провозгласили полководца Деция императором. Под его предводительством армия в 249 г. вернулась в Рим и в свергла Филиппа Арабского. Захватив престол, Деций постарался укрепить свою власть и заключил сделку с влиятельными политиками, в том числе с египетскими деятелями, которые отличались ненавистью к христианам.

Распространение Церкви по всей земле, рост числа ее сторонников в среде образованных людей, падение интереса к языческим богам в связи с ухудшением дел в экономике привели к нападкам на христиан со стороны определенных кругов. В Египте верующих начали неофициально притеснять уже в 248 г., с некоторыми из них расправились без суда и следствия. Воцарившись в Риме, Деций объявил себя спасителем вечных ценностей и борцом за нравственность – возможно, из самых искренних побуждений. Он принес жертву Юпитеру 3 января 250 г. и повелел всей Империи последовать его примеру. Так началась первая планомерная атака на христианство, которая оказалась и самой успешной из всех имперских гонений.

В первую очередь пострадали епископы. Фабиан Римский и Вавила Антиохийский погибли уже в январе 250 г. Всем лицам было приказано принести жертвы идолам и заверенные письменные свидетельства сдать властям. Эвктемон Смирнский привел к языческим алтарям всю свою общину, и вряд ли он был единственным, кто так спасал свою паству. Доброжелатели напали на темницу, где был заточен Дионисий Александрийский, и освободили его, хотя сам пленник и возражал против насилия. Киприан Карфагенский ушел в подполье. Последние два епископа оставили нам подробные описания трагических событий тех дней. В больших городах, где указ вступил в силу раньше, чем в сельской местности, многие подчинились императорской воле. Дионисий и Киприан рассказывают, что отвыкшие от гонений христиане толпами шли к языческим храмам, чтобы принести жертвы и получить заветное свидетельство. Некоторые бежали, малая часть оказалась в темницах, но после непродолжительных побоев была отпущена, погибли буквально единицы.

Через год гонения улеглись. Деций отправился воевать на север и в 251 г. был убит в бою. Киприан и другие беглецы смогли вернуться домой. Однако церкви за это время сильно изменились. Многие из отступников по-прежнему считали себя христианами. Возможно, они полагались на милосердную политику, предложенную еще молодым Тертуллианом: верующего, совершившего тяжкий грех, прощали и назначали ему испытательный срок, во время которого приравнивали к оглашенным; после этого он опять становился полноправным членом общины. Однако теперь число отступников оказалось непомерно велико, а духовенства катастрофически не хватало: большинство из тех, кто сохранил верность христианству, погибло; те же, кто отрекся и остался жив, не имели права исполнять свои обязанности. Немедленно появились силы, выступавшие за отмену строгих ограничений. Некоторые из священников стали самовольно принимать в церковь всех, повинных в идолопоклонстве; так произошло, например, в Карфагене.

Надо сказать, что скорейшему примирению отступников с Церковью сильно способствовали исповедники. Так называли людей, исповедавших христианскую веру перед миром, особенно в суде, несмотря на страдания и угрозу смерти. Вначале слово обозначало то же, что «мученик», но позже появилось различие: мученик – тот, кто погиб за исповедание веры, а исповедник – тот, кто страдал, но остался жив. Кроме того, у исповедников был особый дар, обещанный им Христом (Мф. 10:19-20). Ипполит утверждал, что вышедший из темницы исповедник мог сразу начинать служить диаконом или пресвитером без официального посвящения («Апостольская традиция», 10.1-2). Исповедники нередко сидели в совете пресвитеров, управляли делами общины. Во время лионских гонений в 177г. некоторые из брошенных в темницу отреклись от веры, но затем раскаялись в содеянном. Более стойкие, пользуясь своим правом исповедника, приняли их обратно в ряды христиан, и позже они все вместе погибли на арене. Мученичество подтвердило, что решение примириться с покаявшимися отступниками было угодно Богу (Евсевий, «Церковная история», 5.1).

Итак, в 251 г. в Карфагене исповедники начали благословлять возвращение в Церковь отступников, в первую очередь, своих знакомых. Они выписывали «отпустительные грамоты» (libelli pacts), дававшие священникам право безоговорочно принять грешников в общину, а порой настойчиво требовали этого. Киприан был особенно потрясен посланием, где исповедники заявляли: «Мы даровали мир всем, чье поведение после совершения преступления не вызывало нареканий», и в конце стояла приписка с просьбой довести это до сведения остальных епископов («Послания», 24; 27). Возмущение епископа Карфагенского станет понятнее, если мы познакомимся с ним поближе.

Немало знатных и начитанных людей присоединялось к Церкви как на Западе, так и на Востоке. Одним из таких новообращенных стал Киприан, который вырос в богатой языческой семье. Получив литературное образование, он начал работать, но постепенно возненавидел окружающий мир: ему казалось, что все ищут только личной выгоды. Осознание собственной греховности повергло его в уныние, и облегчение пришло, лишь когда он услышал Благую Весть и в 246 г. крестился. Через два года его избрали епископом, и он продал все свое имение (правда, друзья выкупили часть вещей и вернули ему), а деньги раздал бедным. Светские книги его перестали интересовать: в своих христианских работах он ни разу не ссылается на них даже косвенно, только на Священное Писание. Подобные поступки и отношение очень характерны для Киприана. Он во всем подражал Тертуллиану, которого называл «Учитель». К назначению на пост епископа он отнесся со всей серьезностью и, хотя не посчитал своим долгом сдаться властям и добровольно принять смерть (как он, впрочем, сделал в 258 г.), всеобщее отступничество крайне возмутило его.

Гонения, по его мнению, были карой Господней для погрязшей в грехах обмирщенной церкви, а жертвы идолам – предательством и страшным преступлением против Бога и Его заповедей. Будучи в укрытии, Киприан подготовил группу верных священников и дал им указание не принимать отступников в церковь без согласия епископа («Послания», 17.1). Когда опасность миновала, настало время восстанавливать разрушенное. Киприан категорически возражал против облегчения правил примирения и не считал мнение исповедников достаточным основанием для поблажек. Он написал трактат «О падших», где описывал весь ужас отступничества, а неочистившимся грешникам, уповающим на милость Божию, , грозил страшными небесными карами. Он рассказывает историю о девочке, которую без ведома родителей накормили идоложертвенным мясом. Сама она еще не умела говорить и не понимала, что происходит. Позже, когда отец и мать принесли малышку в церковь, ей дали причаститься. Однако святые дары не могли оставаться в оскверненном теле, и у ребенка началась ужасная рвота. Так преступление, совершенное в тайне от людей, не сокрылось от взора Господа («О падших», 25). Тон Киприана настолько суров, что некоторые исследователи сравнивают его с поздним Тертуллианом. Однако в последней главе трактата становится ясно: Бог может простить и прощает; если покаяние истинно, если оно подтверждено искренней верой и добрыми делами, то Господь примет ходатайство исповедников и решение епископов. Это указывает на важную черту мышления Киприана: единственный земной судья в подобных вопросах – епископ.

Трактат «О падших» был представлен на Карфагенском вселенском соборе в 251 г. Тогда епископы приняли умеренную политику: у каждого кающегося нужно выяснить степень вины и подвергнуть его соответствующему наказанию. Вначале предложили различать две группы отступников: те, кто добыл свидетельство обманным путем, и те, кто действительно приносил жертву. Первых позволительно было принять в Церковь, а вторых разрешалось назвать христианами только на смертном одре. После согласования с Римом ввели более мелкое деление, а на следующих вселенских соборах добавили еще ряд уточнений. Когда же появилась угроза новых гонений, решили открыть двери Церкви для всех кающихся.

Таким образом, взгляды Киприана завоевали симпатии большинства собравшихся в Карфагене епископов. Тем не менее были и противники. Некоторые верующие заявили, что оставались в городе и рисковали жизнью, в то время как Киприан прятался от гонителей неизвестно где. В конце концов от церкви отделилась группа, возглавляемая одним из диаконов и поддерживаемая исповедниками. Позже они назначили некоего Фортуната епископом Карфагенским и отказались признавать Киприана. В церкви же уважение к нему росло, а потому его порядок примирения с отступниками и взгляды на роль епископа в этом также прижились.

Тем временем римская церковь переживала не менее тяжелый раскол. Там массовое отступничество началось после смерти Фабиана. Провести выборы нового епископа оказалось невозможно. Церковь продолжала как-то существовать, и из ее переписки с Киприаном нам известно, что ведущее положение занял пресвитер Новациан. Именно его суровость в отношении падших и расколола церковь. Борясь за нравственную чистоту, он категорически отказывался поступиться принцинами и принять тех, кто во время гонений нарушил клятву, данную при крещении. В результате, когда церковь все-таки решилась избрать нового епископа Римского, она предпочла безразличного Корнелия талантливому Новациану. На стороне последнего были некоторые епископы и исповедники, и они вели себя так, как если бы Корнелия никогда не рукополагали, а через короткое время провозгласили епископом Новациана. Церкви во всех землях получили уведомления от обоих епископов. Дионисий Александрийский предпочел Корнелия (см.: Евсевий, «Церковная история», 6.45; 7.8). Фавий Антиохийский встал на сторону Новациана, но вскоре умер.

Киприан колебался. По взглядам ему был близок Новациан, но Корнелия рукоположили первым, в итоге он поддержал его твердо, но без энтузиазма (в «Посланиях», 55.8 он называет нового епископа «посредственностью»). Африканские церкви были недовольны выбором Киприана. Письмо Корнелия изобиловало грубыми выпадами против Новациана, а в конце прилагался внушительный список представителей духовенства и благодарных малоимущих, которым римская церковь помогала (Евсевий, «Церковная история», 6.43); подразумевалось, что все они поддерживают Корнелия. Римские исповедники вскоре покинули Новациана, но его община росла и процветала, сам он пережил Корнелия и ряд его преемников.

В следующем столетии христианство заняло положение государственной религии, и приток полуобращенных заставил Церковь вновь обратить свой взор на группу, сохранившую верность нравственным традициям. К тому времени там уже отменили все строгости в отношении покаявшихся отступников, предоставив Богу судить их. Новациане сберегли все догмы, переданные им основателем, и продолжали крестить во имя Пресвятой Троицы. Однако они ввели неслыханное правило: не признавать крещение других церквей. Из какой бы общины ни происходили отступники и еретики, отношение к ним было, как к новообращенным язычникам: им надлежало проходить обучение и креститься. Последствия этого новшества оказались роковыми, как мы увидим далее.


Раскол и единство

Расколам посвящен важнейший трактат Киприана «О единстве соборной Церкви»; слово «единство» здесь означает не только «неделимость», но еще и «единственность». Епископ не указывает, о ком пишет – о собственных противниках в Карфагене или о римских и африканских новацианах, содержание подходит и к тем, и к другим. Покидающие единую истинную Церковь, пишет Киприан, подобны мятежникам Корею, Дафану и Авирону, которые незаконно провозгласили себя священниками, за что их поглотила земля, а сторонников пожрал огонь (Числ. 16). Ничем нельзя оправдать греха бунтарства; даже отдавший тело свое на сожжение не будет причислен к мученикам, ибо жертва его без любви ничто. Однако где найти единство? В единой соборной Церкви, распространенной по всей Земле («О единстве соборной Церкви», 4-6). В ней много членов, но она одна – как солнце одно, а лучей у него много; дерево одно, а ветвей у него много; река одна, а каналов от нее отходит много. Загороди источник света – и не будет лучей; срубленное дерево без корня погибнет; канал без реки пересохнет. То же произойдет и с раскольниками. Верующий знает, что он – часть Церкви, потому что его епископ – часть единства, и из этих частей складывается целое. В теории Киприана о единстве важнейшим моментом является роль епископов. Они представляют собой то связующее вещество, которое удерживает вместе соборную Церковь. Киприан развивает идеи Климента Римского и Иринея об апостольской преемственности и единодушии епископов:

1. Соборная (вселенская) Церковь узнается по взаимному признанию епископов. Для назначения нового епископа требуется согласие трех епископов (это правило уже существовало: Евсевий, «Церковная история», 6.43.8). Новый епископ крупного города уведомляет о своем назначении других епископов; он должен знать и поддерживать их. Так возникает бюрократическая система управления, сходная с имперской, возрастают переписка между общинами и объем документации.

К Церкви принадлежат лишь те, кто включился в систему. Киприан считал все это в порядке вещей, поскольку в свое время изучал юриспруденцию и государственное устройство.

2. Особые права исповедников упраздняются, несмотря на возможные протесты. И в Карфагене, и в Риме зачинщиками расколов были исповедники. Возможно, им обязан своим неожиданным возвышением некий Новат (не путать с Новацианом), который был активистом как у карфагенских раскольников, требовавших милости к падшим, так и у римских мятежников, рукоположивших строгого Новациана. Киприан признавал богодухновенность советов исповедников, только если их одобрял епископ.

3. Время пророков-предводителей прошло, теперь их литургическую роль играют епископы. Проповедь и учительство являются обязанностью епископов, пресвитеров и (правда, все меньше) учителей-мирян, отличающихся особыми способностями. Появляется должность священника. Еще Ипполит называл епископов «первосвященниками», совершающими жертвоприношение и литургию подобно библейскому Аарону. Для Киприана крайне важно подтверждение их роли в Священном Писании: Моисей избрал род Аарона, а мятежники захотели сами быть священниками и были наказаны; так будет и с раскольниками. Епископ же избран Богом для совершения молитвы и жертвы. Киприан часто называл епископов священниками (sacerdos), это слово обычно не используется для обозначения пресвитеров. Одним из результатов стало распространение взгляда на евхаристическое приношение даров, сопровождаемое молитвами, как на культовое жертвоприношение, соответствующее ветхозаветным предписаниям, а также как на христианский вариант языческих обрядов. Другим следствием было то, что Киприан начал настаивать на особом духовном статусе епископов, каким обладали древние пророки. Истинного пророка узнавали по делам, так же и епископ должен быть непорочен во всех отношениях, иначе Бог не услышит его молитв и не примет жертву. Согрешивший епископ теряет свое звание (это подразумевал и Ипполит, критикуя Каликста).

Трактат «О единстве соборной Церкви» содержит один спорный абзац, смысл которого так и не был до конца понят. В рукописях четвертой и пятой глав имеются разночтения. После текстологического исследования все они сводятся к двум редакциям, первая носит название «Принятый текст», или «Текст Гартеля», а вторая – «Престольный текст», или «Текст о примате». Оба они опираются на Священное Писание и доказывают единственность Церкви, оба начинаются с цитирования Мф. 16:18-19, где Христос называет Петра камнем, на котором воздвигнет Свою Церковь, и поручает ему ключи от Царства небесного. В Принятом тексте единственность Петра отражает единственность Церкви, а Престольный текст говорит о примате (primatus) Петра и об опасности отпасть от «престола Петра, на котором воздвигнута Церковь». Более поздние богословы, вовлеченные в дебаты о примате Папы, выбирали редакцию в зависимости от собственных убеждений. Лингвист-историк М. Бевено предлагает правдоподобное объяснение: обе редакции принадлежат Киприану, но появились они в разное время. Вначале он написал Престольный текст, но позже эти слова обернулись против него самого при споре с епископом Римским, и тогда Киприан переписал данное место, и получился Принятый текст. Однако М. Бевено полагает, что изначально Киприан не имел в виду Рим, когда писал текст о примате. Скорее, престол Петра символизирует любого епископа, чье единоначалие отражает единство всей Церкви. Что же, это еще одна гипотеза среди множества остальных.


Киприан о падших епископах и о крещении

Разногласия с Римом начались у Киприана после того, как Корнелий умер в ссылке, а его преемник Люций скончался всего несколько месяцев спустя в 254 г. Тогда во главе церкви встал Стефан (254-257 гг.), который расходился с Киприаном по двум вопросам: о согрешивших епископах и о крещении еретиков. Оба они касались основ учения о Церкви и ее природы.

Переписка Киприана отражает ход дебатов по первому вопросу. Поводом послужили действия влиятельного епископа Галльского – Маркиана Арлезианского, вставшего на сторону Повациана. Другие епископы хотели сместить его, но не получили на это согласия Стефана и не решились. Киприан написал письмо, где уговаривал епископа Римского поддержать отстранение Маркиана и назначение нового человека («Послания», 68). Кроме того, в Испании два епископа обвинялись в проступках (не особенно тяжких), связанных с языческой религией. Они были низложены, но смогли заручиться поддержкой как среди местных пресвитеров, так и у Стефана. Их преемники обратились за помощью к Киприану, который не только одобрил отставку прежних епископов, но и собрал совет и во всеуслышанье обличил падших духовников («Послания», 67). Оба случая показывают, что Киприан считал епископский сан особым духовным даром, любой порок или недостаток делал человека недостойным его, даже если назначен он был законно. Дух Христов не мог пребывать там, где нарушены заповеди Христовы, молитву согрешившего епископа Бог не услышит. Стефан, как и Калликст, считал епископа законным главой церкви даже при сомнительном поведении. Позже, благодаря спору с донатистами, Августин прояснит разницу между должностью и личностью.

Второй вопрос, о крещении, вызывал немало недоразумений. Киприан унаследовал взгляды карфагенских и малоазийских епископов, не считавших христианами тех, кто был крещен раскольниками и еретиками. Их следовало готовить как оглашенных и крестить (Киприан, «Послания», 73.3; Евсевий, «Церковная история», 7.5.5; 7.7.5). Это не называлось перекрещиванием и не связывалось с «грехами после крещения». Все верили, что крещение может быть только одно. Однако Киприан и его единомышленники, например в Каппадокии епископ Кесарийский Фирмилиан, полагали, что крещение истинно только в единой соборной Церкви. Их противники утверждали, что они проповедуют перекрещивание. Дело дошло до Стефана, чей слегка расплывчатый ответ приводится у возмущенного Киприана: «Ежели приходят к вам из ереси, какая бы она ни была, не измышляйте обрядов, помимо полученного нами от древних, а именно, возложите руки на них в знак покаяния; ибо и еретики не крестят, ежели кто приходит к ним из других, а просто допускают к общению» («Послания», 74.1).

Отсюда видно: во-первых, Стефан предпочитает традицию и опасается новшеств; во-вторых, речь идет о крещении не только раскольников, но и еретиков; в-третьих, христианскими он считает обряды как своих общин, так и еретических. Мы знаем, что по ходу дела обсуждались и другие темы. Некоторые представители духовенства предлагали отличать крещение во имя Пресвятой Троицы (троекратное омовение) от других, например, просто «во имя Иисуса Христа». Трактат неизвестного автора «О крещении» называет законными и те и другие, Киприан не признает даже крещения новациан, хотя те совершались во имя Пресвятой Троицы («Послания», 69.7). Неясно, с чего начался спор. Известно, что Новациан принял за правило не признавать крещение из чужих общин, подобная практика имела место в Африке. Стефан же, напротив, признавал всех, подобно обличенному Ипполитом Калликсту. То, что он приводит в пример еретиков и предлагает им подражать, удивительно лишь на первый взгляд. Традиция признавать крещение других общин на самом деле достаточно древняя и появилась раньше, чем единоначальное епископство. Главный смысл обряда – отречение от мира и обетование верности Иисусу Христу, а потому он должен проводиться лишь однажды. Затянувшийся спор подвиг Стефана к низложению противников или даже к угрозам отлучить их от Церкви. Это нанесло удар по учению Киприана о единодушии епископов, чьи мирные взаимоотношения служат залогом единства Церкви. Он начинает искать сторонников в североафриканских церквах и повсюду распространять свои взгляды. На вселенском соборе в Карфагене в 256 г. он заявил, что каждый епископ волен сам принимать решения, а давление оказывать никто не собирается (видимо, так он косвенно указывал на то, что Стефан принуждает других соглашаться с ним). Противостояние между Римом и Каппадокией не продержалось долго, вскоре восточные церкви пошли своим путем в решении вопроса о крещении еретиков. Отчуждение сохранилось между Римом и Африкой, и в следующем столетии оно привело к расколу.

Подобно Децию, император Валериан попал под влияние египетских язычников и начал преследовать глав Церкви. В 257 г. Киприан был схвачен и через год казнен. Мученичество придало еще больший вес его аргументам и вдохновило сторонников на дальнейшую борьбу.

Гонения в пятидесятых годах III столетия сильно изменили Церковь. Трудно стало проповедовать учение о том, что все крещеные христиане – святые. Понадобилась новая система наказаний для невероятного числа «падших». Некоторые не смогли спокойно взирать на происходящее и во время новацианского раскола встали на сторону мятежников. Это вызвало новую волну споров о крещении. Дебаты об отступниках вначале укрепили власть епископов по сравнению с самозванными вождями, но затем возник вопрос об их непорочности и единодушии. Об этом писали и Ириней, и Киприан. Такая длинная дискуссия отвлекла внимание церквей от дальнейших дебатов по богословскому учению.

В шестидесятых годах III века обсуждали савеллианскую ересь. В споре участвовали Дионисий Александрийский и его сторонники, а также другой Дионисий (епископ Римский), чья влиятельная позиция помогала убеждать собеседников. Сочинения второго Дионисия свидетельствуют о том, что Рим уже достиг ясной концепции Бога как Троицы, большое значение придавалось единству Слова и Духа в высшем Божестве и отличиям Сына от сотворенного мира. Дионисия Александрийского обвиняли в отрицании единосущности (homoousios) Отца и Сына, он чересчур много (как и Ориген) говорит об Их отличиях, а как пример приводит виноградаря и виноградную лозу. Он разъясняет свои взгляды Дионисию Римскому, который твердо придерживался умеренных воззрений.

Итак, единство и власть в западной церкви находились под угрозой, но богословское учение оставалось устойчивым. Люди, подобные Киприану, вели бурные дебаты по всем этим вопросам, а в свободное время писали трактаты об истинном Божестве и христианской жизни. Епископ Карфагенский оставил нам несколько небольших работ, из которых особенно интересны «О молитве Господней» и «О благе терпения».


АЛЕКСАНДРИЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ: КЛИМЕНТ



Александрия и Климент

Александрия была крупнейшим городом на Востоке, центром эллинской культуры, местом замечательной библиотеки и опорой грекоязычного иудаизма. Именно здесь появился первый перевод Библии на греческий, Филон обнаружил в Священном Писании тайную философию, а синагоги превратились в превосходные школы. Под влиянием христианства расцвели самые разнообразные идеи; Валентин, Василид и другие гностики пленили умы многих. О зарождении местной церкви нам не известно ничего, кроме мало достоверной легенды об основании ее св. Марком. Однако у Климента Александрийского мы обнаруживаем потрясающее по глубине христианское богословие. Впоследствии оно было признано образцом правоверия, в отличие от других александрийских течений. Заметим, что и с Тертуллианом оно имело мало общего.

Климент был из тех одаренных учителей, кто, преподавая философию и риторику, сыграл огромную роль в развитии и распространении христианских идей, подобно апостолу Павлу в училище Тиранна (Деян. 19:9). В одной из книг Климент рассказывает о своем образовании, полученном от «благородных и достославных мужей» Греции, Южной Италии, Ближнего Востока. Среди них он упоминает ионийца, сирийцев, египтян, ассирийцев, одного иудея и, наконец, «сицилийскую пчелу» – учителя, с которым повстречался в Египте. Он не приводит имен («Строматы», 1.1.11.1-3), но в последнем можно узнать Пантена, которого и Бвсевий называет учителем Климента. Пантен ранее был стоиком, а после принятия христианства странствовал, благовествуя.

Преподавал Климент в Александрии и, возможно, учил Оригена (хотя они не упоминают друг друга в своих работах). Его церковное звание неизвестно. Есть данные, что он был пресвитером, готовил оглашенных. Евсевий пишет, что он вел занятия по катехизису в церкви, но это нигде не подтверждается. Скорее, как его собственные учителя, Климент открыл независимую школу. Как бы то ни было, он покинул город в 202 или 203 г. во время гонений и поселился в Иерусалиме, где стал другом и советником епископа Александра. Там он оставался до своей смерти в 215 (216) г. или, по другим источникам, в 221 г.


Климент как учитель

Климент много писал, и немалая часть его работ дошла до нас. Особое значение имеет так называемая «Великая трилогия». Первая книга, «Протрептик» («Увещевание»), является апологией, обличающей языческую религию и призывающей принять христианство. Вторая книга, «Педагог», содержит наставления в добродетели. Название переводится не как «школьный учитель», а как «воспитатель»: так греки называли раба, приставленного к ребенку и обучающего его морали и приличным манерам. Истинным Педагогом является Слово Божие. В работе охвачены все практические вопросы: о еде, питье, развлечениях, молитве; дается совет о «лобзании мира». В третьей книге, называемой «Строматы» («Узорчатые ковры»), собраны самые разнообразные сведения. В «Протрептике» говорилось, что впереди читателя ждет изложение богословского учения, однако в «Строматах» дается, скорее, расширенная этика. Некоторые главы посвящены отношениям между христианством и философией, в других написано о вере, покаянии, конце света, воздержании, мученичестве и аскетизме. Есть предположение, что последняя книга трилогии была частично или полностью утрачена, «Строматы» же являются лишь вступлением к ней или вообще посторонней работой. Предлагаемое здесь деление духовности на три части (апология христианства, наставление в добродетели, христианское вероучение) совпадает с тем, что позже предложил Ориген. Даже в таком виде «Строматы» свидетельствуют о духовной силе истинного «гностика».

Сохранилось еще две интересные работы. Первая – небольшая беседа, озаглавленная «Какой богач спасется?». Сам факт ее написания и приводимые аргументы показывают, что Климент обращался к церкви, где преобладали знатные и образованные люди. Другая, которая в одной из рукописей включена в «Строматы», – это «Выдержки из Феодота», подборка критических изречений Валентина с пояснениями Климента. Примечательно, что не все пояснения свидетельствуют о враждебном отношении Климента к Феодоту.

Дух александрийской школы можно ощутить при чтении рассказа Евсевия о молодых годах Оригена. Юноша осиротел во время тех же гонений, из-за которых Климент покинул Египет. Он жил под опекой богатой дамы, пригревшей также и старца Павла Антиохийского, сторонника Валентина. Позже Оригену пришлось защищать себя от обвинений в ереси.

Независимые учителя традиционно пользовались уважением в церкви; к их мнению прислушивались, несмотря на то что некоторые из них возглавили еретические группы. Климент также поддерживал эту традицию. Он знал Иринея и восхищался его работой, однако не разделял его взгляда на апостольскую преемственность. Рассказывая о своих учителях, он называет шестерых, кто «сохранил благословенное учение святых апостолов Петра, Иакова, Иоанна и Павла, как сыны наследуют дело отцов... Ныне Бог послал их к нам, чтобы передать семя апостолов» («Строматы», 1.1.11.1-3). Климент встречал таких людей во всех краях. При этом речь не идет о пресвитерах и епископах, Климент о них вообще почти не пишет в своих работах. Он считает, что апостольское учение соборной Церкви сохранилось стараниями этих странствующих проповедников, когда-то услышавших Благую Весть от учеников Христа. Настоящее христианство подобно греческой философской школе. Действительно духовный человек, то есть живущий по Евангелию «гностик», является пресвитером и диаконом без всякого рукоположения («Строматы», 6.13.106). Климент непримирим к ересям, особенно потому, что те заставляют верующих из-за несогласия в малых вопросах оставлять христианство как таковое («Строматы», 7.15.90-91). Однако нелегко определить, что он подразумевает под «правилом Церкви» или «апостольской традицией». Теолог Рихард Гансон утверждает, что это прежде всего иносказательное толкование Ветхого Завета: духовный смысл любого его текста – предсказание о Христе. Маркион и другие еретики раздробили Священное Писание, подорвали уважение к нему, потому что пытались понимать его буквально. В отличие от Иринея и Тертуллиана Климент не приводит четко сформулированного «правила веры». Тем не менее он ссылается на «исповедание», которое читали при крещении и в котором упоминаются имена Лиц Пресвятой Троицы (Отец, Сын, Святой Дух). Все три Лица занимали важнейшее место в его богословском учении.


Познание Бога

Климент видел в Боге источник всякого блага. Он высоко оценил греческую философию. Несмотря на второстепенную роль по сравнению с Библией, она до сих пор полезна для христиан, утверждал он, а в прошлом готовила эллинов к пришествию Христа, «как Закон готовил иудеев» («Строматы», 1.5.28). Цель философии, как и Евангелия, есть знание, gnosis, а достигший знания есть истинный гностик. Об этом Климент пишет много, хотя порой не очень ясно. Познание Бога не поддается четким определениям, его можно описать лишь в притчах и примерах. Низшие уровни добродетели – не совершать зла или творить добро из страха суда

Божия или в надежде на небесную награду – не ведут к знанию. Гностик же любит Бога ради самого Бога («Строматы», 4.22.135-138).

Здесь Климент опирается на одну из концепций из греческой философии. Христиане сами создают для себя трудности, обучая людей только бездумной «вере» (греч. pistis). Интересно, что в этом обвиняет церковь и Цельс (см.: Ориген, «Против Цельса», 1.9). Климент же считает веру необходимым шагом, но лишь первой ступенью познания. Человек учится основам христианского исповедания, которые помогают ему оставить языческие обычаи и начать праведную жизнь. Второй ступенью является разумное постижение веры, ее выражений и глубинной сути («Строматы», 7.10.57.3-5). Подобно тому, как в гносеологии Аристотеля основы бытия не могут быть выведены логически, а должны быть приняты без доказательств, так и у Климента вера является путем к основам истины. Это никак уж не бездумное согласие с чужим мнением.

Бог представляется Клименту абсолютным Единством (греч. monas). Его Сын (Логос) – это способ передачи бытия от Бога миру и выражение истины, познаваемое людьми. Боговоплощение в лице Иисуса Христа было реальным и окончательным откровением высшей истины. Святой Дух играет вполне определенную, хотя и второстепенную роль: передает истину через Священное Писание и научает верующего изнутри. Пишет Климент весьма расплывчато, опасаясь подорвать свою концепцию о единстве Бога.

Стремление познать Бога ведет к чисто духовной трактовке всего, связанного с завершением судеб мира. Климента не интересует реальное воскресение плоти и обновление Земли, упоминания о них он относит на счет небесных событий и духовных переживаний. Тем не менее его привлекает тема ангелов и бесов, он размышляет над их происхождением.

Идеи Климента нашли продолжение в работах Оригена.


ОРИГЕН БОГОСЛОВ



Немного о жизни Оригена

Ориген родился в Александрии около 185 г. и стал учителем еще в молодом возрасте. Вначале он давал частные уроки по грамматике и риторике, а уже в 203 г. епископ Димитрий поручил ему вести занятия по катехизису. В те времена были жестокие гонения на новообращенных, а потому и учитель, и ученики рисковали жизнью. Так, от рук мучителей погиб отец Оригена, который ранее был язычником и дал сыну языческое имя, а позже пришел к вере. Одаренный мальчик нашел приют в доме одной богатой дамы, которая покровительствовала также старцу из валентиниан. Последнее обстоятельство впоследствии смущало Оригена. Став наставником для оглашенных, юноша продал все светские книги и начал крайне аскетичную жизнь. Евсевий рассказывает об этом со слов сторонников Оригена, сохранившихся и спустя столетие, а также приводит выдержки из писем александрийского богослова, в которых он защищается от своих идейных противников из числа пастырей Церкви. Упоминает он и о страстном желании юного Оригена пойти по стопам отца и стать мучеником за веру, а также о его столь непреодолимом стремлении к нравственной чистоте, что во избежание плотских помыслов он оскопил себя (Евсевий, «Церковная история», 6.2-3). Кроме того, известно, что он учился у Аммония Сакки, философа-платониста, который обучал и будущего основоположника неоплатонизма Плотина. Неудивительно, что взгляды Оригена во многом схожи с идеями последнего («Церковная история», 6.19.6).

Впав в немилость у Димитрия, епископа Александрийского, человека властного и влиятельного, Ориген в 215 г. оставил родной город, желая избежать политических распрей, и отправился странствовать. Его сердечно приняли епископы Иерусалимский и Кесарийский, предложив ему проповедовать. Узнав о том, что нерукоположенный учит в церкви, Димитрий потребовал отстранить Оригена. Тот вновь стал давать частные уроки, а потом продолжил странствие и посетил Каппадокию, Афины и Рим. Приблизительно в 231-232 гг. палестинские епископы рукоположили его в пресвитеры и поставили учителем и советником по богословским вопросам. Димитрий проведал об этом и пришел в ярость. Собрав синод, он добился официального запрета для Оригена проповедовать не только в Александрии, но и в большинстве других церквей (см.: Ориген, «Толкование на Евангелие от Иоанна Богослова», 6.2.8-12).

Наконец, Ориген осел в палестинской Кесарии, где опять стал вести частные уроки. Его методика достаточно объективно описана Евсевием («Церковная история», 6.18). Однако он не прекратил своих богословских исследований. Богатый чиновник Амвросий, обратившийся в христианство благодаря Оригену, всячески содействовал ему, поставляя бумагу, чернила и писцов. Слава о своеобразном философе дошла и до императрицы, которая пригласила его выступить перед нею с лекцией («Церковная история», 6.21.3-4). Во время правления Деция Ориген подвергся гонениям, в 250 г. его заточили в темницу, откуда он вышел больным человеком и через два-три года скончался.

Ориген писал много, и, хотя немалая часть работ оказалась утрачена, некоторые все же дошли до нас в греческих подлинниках или латинских переводах. Сохранились его толкования и гомилии, в том числе важнейшие труды по Бытию, Псалтири, Песни Песней, Евангелиям от Матфея и Иоанна. В ответ на антихристианские выступления философа-эпикурейца он составил монументальную апологию «Против Цельса». Особый интерес представляют небольшие по размеру работы «О молитве» и «Увещевание к мученичеству». Во время Второй мировой войны была найдена библиотека некоего последователя Оригена, где оказались неизвестные до тех пор «Беседа с Гераклидом» и «О Пасхе». Однако наиболее известной его книгой является «О началах».


Догматика и Священное Писание

Свое знаменитое изложение основ догматического богословия «О началах» (греч. Peri archon, лат. De principiis) Ориген написал достаточно рано. Большая часть этого сочинения дошла до нас лишь в латинском переводе, причем не очень удачном: Руфин Тураний полагал, что текст был намеренно искажен, чтобы представить Оригена еретиком, и «подправил» его по своему усмотрению (см. главу 18 данной книги). На греческом сохранилась лишь подборка выдержек из трудов Оригена «Добротолюбие» (Philokalia). Трактат «О началах» составлен, вероятно, по материалам занятий с оглашенными. Как известно, подготовительный курс открывался чтением Книги Бытия, и это объясняет, почему так много внимания в трактате уделяется рассказу о сотворении мира и принципам чтения Библии. Видимо, уже тогда Оригену приходилось защищать свой подход к толкованию Священного Писания. Тем не менее работу нельзя назвать апологией: богослов не только защищается, он предлагает стройную и убедительную систему.

В предисловии к трактату Ориген четко формулирует свое понимание основ веры. Он начинает со слов об учении, «переданном от апостолов через прямых преемников и в ненарушенном виде сохранившемся в церквах доныне... Сие учение ни в чем не расходится с традициями Церкви и апостольским наследием, а потому должно быть принято на веру как единственная истина» («Пролегомены», 2). Эта истина доступна пониманию каждого человека, ибо изложена в простых и ясных выражениях. Однако апостолы никак не обосновали передаваемые постулаты. По мнению Оригена, они поступили так намеренно, чтобы у верующих была возможность применить свои духовные дары («Пролегомены», 3). Далее богослов приводит свой вариант «правила веры», в котором нет ничего необычного. Оно упоминает все три Лица Пресвятой Троицы и утверждает непрерывную связь между Ветхим и Новым Заветами, называя их единым откровением единого Бога. Однако далее Ориген обращается к малоисследованным вопросам: рожден или не рожден Святой Дух? Является ли Святой Дух вторым Сыном Божиим? Откуда получает человек свою душу? Передается ли она «с семенем» в момент зачатия или приходит извне? Какова природа ангелов и бесов, как они появились и что собой представляют?

Всякий, кто вознамерится составить «связное тело догматики», должен начинать с четких основных положений, а при исследовании неясных вопросов опираться на Священное Писание и логический подход («Пролегомены», 10). Создавая свою систему, Ориген постарался отталкиваться от апостольской традиции и выводить догматы путем ее философского осмысления, при этом Библия остается источником разума и озарения. В этом он напоминает своего соотечественника Климента, предложившего «концепцию знания». К тому времени системный метод, популярный у языческих философов, уже получил признание среди гностиков. Ориген отличается от них почитанием апостольской традиции и ортодоксального христианства.


Священные тексты и иносказание

Немного найдется богословов, столь же хорошо знающих Библию, как Ориген. Он всегда обращается к самым разным текстам из Ветхого и Нового Завета, когда доказывает какое-то положение, толкует священные книги или изъясняет трудные места. У него нет сомнений в богодухновенности греческой Библии от первого до последнего слова: каждая черта в Священном Писании пришла от Святого Духа. Однако, читая Библию, не следует понимать ее буквально, смысл ее троичен подобно тому, как троичен человек, состоящий из тела, души и духа. Первый уровень – буквальное значение, это «плоть» книги, которая может помочь некоторым людям. Второй уровень – «душа» текста, то есть заключенное в нем наставление в нравственности. Третий уровень – «духовный закон», скрытый за иносказанием; и этот смысл, как правило, очень отличается от первого («О началах», 4.2.4).

Ориген редко дает подробные пояснения по всем трем уровням, хотя в недавно обнаруженном трактате «О Пасхе» он посвящает одну главу двум первым значениям, а затем переходит к духовному толкованию того же текста. Он открыто говорит о характерных для библейских книг трудностях и нестыковках, толкающих нас на поиск глубинного смысла («О началах», 4.3.1). Большинство неясностей находится в Ветхом Завете, однако есть они и в Новом: например, несуществующая гора, с высоты которой Христос смог увидеть все царства мира. Тем не менее таких сложных для понимания мест немного, утверждает Ориген, обычно изложенные в Библии сведения исторически точны и достоверны.

Иносказательное толкование применяли Филон и Климент, а до них этим методом успешно пользовались стоики при чтении Гомера. Кроме того, его корни можно обнаружить и в Новом Завете, где апостол Павел в Гал. 4:21 – Гал. 5:1 прибегает к сложной аллегории, а в 1 Кор. 9:9-10 порицает тех, кто понял слова древнего закона буквально; в Иоан. 5:39 смысл всего Ветхого Завета сводится к свидетельству об Иисусе Христе. Тот же подход использует Ириней, когда предлагает каждое место Библии толковать и понимать в свете «правила истины». Многие ранние христиане находили в ветхозаветных Писаниях указания на Иисуса Христа (Его «типы» или «образцы»). Однако и тогда, и в современный период у иносказательного подхода были противники. Они утверждали, что подобные методы необоснованно отрывают текст от его историко-культурной среды: на уровне духовного смысла события, личности и заповеди теряют свою изначальную принадлежность, превращаясь лишь в слова. Например, Иероним, перечисляя восемь провинностей Оригена, резко осуждает иносказательное толкование им истории об Адаме и Еве («шестое заблуждение»), где «рай превращен в аллегорию, а историческая правда уничтожена» («Послание Паммахию против Иоанна Иерусалимского», 7).

Что же, Ориген, действительно, склонен пренебрегать «исторической правдой», для него имеет значение прежде всего духовная истина, единая для всех времен и царств, а изучение условий появления на свет той или иной книги не представляет особого интереса. В эпоху Оригена еще не существовало исторической текстологии, при помощи которой современные исследователи сумели преодолеть некоторые расхождения, нестыковки и доктринальные противоречия. Однако многие ли из них понимают рассказ об Адаме и Еве буквально? Или кто возьмется утверждать, что александрийский богослов неверно истолковал Песнь Песней, увидев в ней поэму о любовном союзе Христа с душой верующего человека? Возможно, он отступил от традиции тех дней, которая объясняла эту книгу как описание союза Бога с избранным народом или Христа с Церковью, но чем общепринятое толкование менее иносказательно? Впоследствии необычная трактовка прижилась среди христианских богословов, и даже противники Оригена (тот же Иероним) придерживались ее при написании комментариев к удивительной книге, некогда бывшей древнееврейской свадебной песней. И по сей день в литургических традициях церквей ощущается влияние его подхода к Ветхому Завету.

Ориген был талантливым и аккуратным исследователем. Благодаря Амвросию в его распоряжении находилось несколько помощников, и вместе с ними богослов составил список всех существовавших тогда греческих переводов Ветхого Завета. От этого колоссального труда сохранились всего лишь несколько страниц и ссылок, а изначально это список включал:

1) перевод Акилы, очень буквально следовавший еврейскому подлиннику и неудобочитаемый;

2) перевод Симмаха, сделанный иудеем или христианином еврейского происхождения;

3) Септуагинту, так называемый перевод семидесяти толковников;

4) перевод Феодотиона, один из старых иудейских вариантов.

Евсевий в «Церковной истории», 6.16 называет этот список «четыре столбца» (tetrapla). Для некоторых частей Библии Оригену удалось найти пять, шесть или семь переводов; к исходным четырем он добавил еще два столбца и получилась hexapla. Он разбил еврейский текст на короткие фразы и записал их греческими буквами, параллельно шли шесть переводов с пометками и замечаниями самого Оригена. Описание, которое дает Евсевий, несколько расплывчато, однако оно соответствует сохранившейся странице из hexapla. В IV веке Епифаний Кипрский недопонял Евсевия и заключил, что первым в списке шел еврейский подлинник, вторым – греческая транскрипция, а далее – четыре параллельных перевода tetrapla, из чего и получалось шесть столбцов. Иероним воспользовался его свидетельством, не проверив, и распространил это мнение среди библеистов. Даже сегодня можно найти тех, кто его придерживается, несмотря на очевидность ошибки Епифания.

Поскольку Септуагинта в tetrapla стоит на третьем месте, а почетное первое отведено Акиле, то можно предположить, что Ориген опирался на более ранний иудейский список. Дошедшие до нас страницы этого труда представляют огромный интерес для лингвотекстологии Ветхого Завета, однако сам богослов намеревался использовать список так, как это делали его ученики и преемники: для толкования Септуагин-ты. Только этот текст он считал богодухновенным, а остальные рассматривал как дополнение или пояснение к нему.


Бог и Троица

В представлении Оригена о Боге соединяются идеи Платона и Аристотеля: Он сверхприроден и сверхчувственен, это – чистый Дух без тела и отделимых частей. Здесь этот александрийский богослов расходится с Тертуллианом, заимствовавшим свои взгляды у стоиков, и с Иринеем, утверждавшим, что плоть человека слеплена по подобию Тела Божия так же, как созданы по образу Божию душа и дух. Для Оригена же Бог – чистый разум, а сходство с Творцом проявляется у людей в способности к мышлению, называемой logos. По естеству Своему Бог неизречен и непознаваем. В то время как творение многочисленно и разнородно, Он является «единственным в своем роде (monas) и, если можно так сказать, целостным (henas)» («О началах», 1.1.6). Это свойство божественной природы сохраняется и при передаче людям Откровения. Противоречия не возникает, поскольку непознаваемый Бог становится доступен человеческому мышлению через посредника, называемого Премудростью, Словом или Сыном. Все думающие твари, все разумные существа отражают в себе мысль первичного божественного Логоса; из Него они черпают жизнь, поскольку Он, став Другим по сравнению с Богом, является залогом многообразия: «все Им стоит», как сказал апостол Павел (Кол. 1:17). Посредством Логоса Бог создал мир и продолжает общаться со Своим творением, а без Него Он оставался бы единым Абсолютом, неподвижным и неприступным. Порождая Сына, Отец порождает и все остальное.

Бог всегда был Отцом, ибо неизменен: Он не может переходить из одного состояния («не-Отец») в другое («Отец»). Сын существовал в Отце от века, еще в безвременности. В Пс. 2:7 сказано, что Сын рожден Отцом, а в Пс. 45:1 говорится, что Слово «излилось», однако Ориген, в отличие от Иустина, не считает это единократным событием. Отец непрерывно рождает Сына (современные теологи используют термин «вечное порождение»). Ориген сопоставляет свой любимый текст из Послания к Евреям, где Сын назван «сиянием славы» Бога Отца (Евр. 1:3), с тем местом из Книги Премудрости Соломона, где Премудрость (то есть Слово, Сын) описана как «отблеск вечного света» (Прем. 7:26). Бог не может быть без славы, а следовательно, не было времени, когда бы Он был без Сына («Гомилии на книгу Иеремии», 9.4 и «О началах», 1.2.2). Он резко отвергает концепцию модалистов и тринитарных экономистов, переиначивая их ключевую фразу «было [время], когда Его не было» в «не было [времени], когда Его не было» («О началах», 4.4.28).

Сын существует рядом с Отцом как отдельное Лицо (hypos-tasis). Отец, Сын и Дух являются тремя ипостасями, то есть у Оригена Каждый из Них представляет Собой объективное «бытие». Неудивительно, что у образованного и влиятельного епископа Вострийского Бериллия возникли вопросы. Придерживаясь более традиционной идеи «тринитарной экономики», он утверждал, что «Спаситель и Господь не является предвечным как отдельное и самостоятельное Лицо, нет у Него и собственного божественного естества, а лишь то, что дает Ему Отец» (Евсевий, «Церковная история», 6.33.1-3). Евсевий утверждает, что взгляды Оригена соответствуют апостольской традиции и истинной христианской вере, а Бериллий ранее разделял их, но позже перестал.

В недавно обнаруженной книге приводится беседа Оригена с епископом Гераклидом, где богослов пытается доказать, что помимо Отца «есть еще Бог, Сын Божий, единородный от Отца, рожденный прежде всякой твари, и... тогда, в некотором смысле, есть два Бога, а в другом – Бог один» («Беседа с Гераклидом», 122). Священное Писание называет мужа и жену «одной плотью», а праведников и Христа «одним духом», так же Спаситель и Отец Его – один Бог («Беседа с Гераклидом», 124-6). Из длинного объяснения по поводу природы Сына как Премудрости и Слова следует, что Сын является Богом благодаря причастности к Отцу, а не по самодостаточности собственного естества, как Отец.

Евангелие называет Отца «Бог» в абсолютном смысле (греч. ho theos, autotheos), а Сына – в относительном: «Слово было Богом», не «Бог был Словом». В этом смысле Сын меньше Отца, Который превосходит все сущее (в том числе – Сына) и является источником бытия. Сын же превосходит все разумные существа (в том числе – Святого Духа). Святой Дух превосходит всех святых, то есть ангелов и освященных людей («О началах», 1.3.5). Подобное неравенство Лиц (субординация), отличавшее это богословское учение, впоследствии позволило противникам называть Оригена «предтечей арианства» и требовать запрета на его книги. Однако подчиненность Сына Отцу и четкое различие между Ними только внешне сходны с идеями Ария; глубоко разработанное учение о вечном и постоянном рождении Сына от Отца делает Оригена союзником епископа Константинопольского Александра, выдвинувшего против ариан именно такой аргумент.

Как и апологеты, Ориген больше пишет о втором Лице Пресвятой Троицы, чем о третьем. По его мнению, о существовании Отца и Сына разумные люди догадываются даже без помощи Священного Писания. Однако о Святом Духе можно узнать только из Библии, к которой Он имеет самое непосредственное отношение. Он является Автором письменного Откровения, а также вдохновляет толковников и переводчиков, наделяя их особыми дарами.


Человеческая природа Христа

Наиболее примечательная черта учения Оригена – его теория сотворения мира, определившая и его взгляды на Христа. Прежде, чем появились Земля и окружающая ее вселенная, Бог создал определенное число мыслящих духов или «умов», поскольку в Себе уже содержал все сущее благодаря предвидению. Изначально все они были чистыми и бестелесными разумными тварями, каковыми оставались, пока созерцали своего Творца. Однако дарованная им свобода привела некоторых из них к отступлению от Бога под предводительством диавола. Их мятеж необъясним; возможно, они «пресытились» блаженством. Даже архангелы провинились, хотя не тяжко. Бесы же впали в страшный грех, задумав погубить остальных тварей. Некоторые духи согрешили больше, чем ангелы, но меньше, чем бесы, и в наказание Бог облек их плотью и поселил в материальную среду. Так появился наш мир («О началах», 1.8.1). Как и у других александрийцев, у Оригена наказание – не кара, а воспитательная мера, призванная исцелить падшие души. Каждый из нас появляется на свет со своим духовным прошлым, и этим объясняется неравенство в рождении и жизненном опыте. Противники Оригена утверждали, будто он проповедует переселение душ, но эти обвинения безосновательны. Напротив, он решительно заявлял, что каждому дана лишь одна жизнь в этом мире, и никогда не говорил о переходе души из одного тела в другое. Высшим предназначением человека, ради которого он и подвергается перевоспитанию, Ориген считал преображение в соответствии с образом Сына Божия, чистого Разума (Логоса). Свободная воля, ставшая причиной грехопадения, приведет людей к возрождению («О началах», 2.8.3).

Логически следует вывод, что все духи могут вернуться к былой чистоте во «времена совершения всего», apokatastasis (Деян. 3:21). Ориген позволял себе рассуждения о вероятном спасении демонов и злых людей («О началах», 1.6.3). Его противники ухватились за это предположение и превратили его в утвердительное высказывание (см.: Иероним, «Против Иоанна Иерусалимского», 7). Немало нареканий вызвала и идея о предсуществовании душ. На самом же деле наиболее серьезным отклонением от христианской традиции является положение, которое большинство критиков оставили без внимания, а именно, что судьба человека – покинуть тело и посвятить себя прославлению Бога, пребывая в чисто духовном состоянии. Подобные взгляды берут начало у Платона и Пифагора, их придерживались валентиниане и гностики, но они несовместимы с представлениями ранних христиан о сотворении земного мира, воскресении плоти и хилиазме (тысячелетнем царствовании Христа на Земле). Для Оригена мир и тело по сути своей являются следствием греха, а потому нужда в них отпадает, как только душа исцеляется.

Перевоспитанию душ мешают бесы, проникнувшие в сотворенную вселенную. Люди, утратившие образ и подобие Бога, не способны найти и познать Его. Помочь им может только Боговоплощение: в лице Иисуса Христа в мир является Сын Божий, Логос. Здесь Ориген достигает высшего уровня как богослов, причем своим триумфом он обязан Цельсу. Среди прочих резких выпадов этого философа было крайне презрительное замечание по поводу идеи о пришествии на Землю Сына Божия, концепция Божества оказалась буквально втоптанной в грязь. Ориген отвечает, что Иисус Христос одновременно Бог и Человек, по природе Своей – «нечто совместное» (греч. syntheton ti chrema), соединяющее в себе естество Божие и естество человеческое, причем речь идет об их неразрывном союзе, а не о простом сочетании. Слово «остается неизменным по сущности», хотя спустилось в мир и приняло участие в людских делах.

Чтобы защитить сверхчувственность Бога, Ориген предлагает особое учение о сотворенной душе, которая принадлежала видимому, осязаемому Иисусу и могла расти и страдать. Происхождение ее таково: один из мыслящих духов остался верным Творцу и не отступил от Него, всецело предавшись прославлению Бога. Этот единственный безгрешный ум неразрывно соединился с Сыном Божиим, и союз этот подобен раскаленному железу, где металл и огонь неразделимы. При Боговоплощении же «Божественный Логос пребывает в душе Иисуса и соединен с ней ближе, чем с любой другой, ибо лишь она смогла достичь совершенства и стать причастницей Того, Кто есть сам Логос, и сама Премудрость, и сама Праведность» («Против Цельса», 5.39).

Этим объясняется, почему Логос, по природе Своей – неизменный и невидимый Творец вселенной, в Лице Иисуса плакал, как ребенок. Он есть высшая Сила, управляющая миром, но сотворенный ум стал «один Дух с Господом» (это любимый стих Оригена – 1 Кор. 6:17). При этом душа, подверженная внешним воздействиям, боли и человеческой скорби, не сливается со Словом и не угрожает совершенству Его божественного естества.

Ориген хорошо понимал, что учение о Логосе неминуемо влечет за собой трудности для христологии, и пытался по-своему разрешить их. Некоторые из его предложений стали общехристианскими: например, две природы Христа и их неслитный союз, сотворенная душа Иисуса и ее скорбь, – однако работы Оригена не принято упоминать при изложении этих догматов, поскольку в них содержатся указания на предсуществующие души, а это учение было отвергнуто.

Предназначение Боговоплощения в системе Оригена до конца не ясно. Некоторые полагают, что он придавал большое значение небесному Логосу или Премудрости, а роль воплотившегося Христа недооценивал. Спасение, по Оригену, зависит скорее от знания и откровения, чем от исторических событий Рождества Христова и страстей Господних. Здесь появляется учение о «сторонах» личности Иисуса. Небесное Слово несет в себе принцип многообразия, и Его сущность обладает разными сторонами или гранями (греч. epinoiai): Премудрость, Слово, Жизнь, Истина и т. д. Высшие стороны отражают Его вечное бытие, а низшие (Пастырь, Первосвященник) – пришествие во плоти. Вначале люди познают низшие стороны личности Христа, но ничто не мешает им подниматься выше и выше, чтобы достичь уровня чистых духов, начать созерцать Бога без преграды и, наконец, самим стать богами (в том смысле, как это сказано в Ин. 10:34-35). Такое учение может навести на мысль, что Человек Иисус Христос – всего лишь образец, начальный этап, который духовный человек должен пройти, поднимаясь по лестнице epinoiai. Многообразие «сторон» влияет и на восприятие Человека Иисуса: иногда Он остается неузнанным, а иногда одни и те же события евангелисты описывают неодинаково. Все это потому, что разным людям открываются разные грани личности Христа. Его тело было сделано из реальной плоти, однако оно обладало свойствами духа, или Богоподобием, что особенно проявилось после Воскресения.

Можно спорить о взглядах Оригена на высшее предназначение души, но нельзя отрицать его твердой убежденности в том, что Голгофа – искупительная жертва за человеческие грехи, без нее людям не преодолеть своей порочности, они продолжают гневить Бога и остаются отделены от Него. Смерть

Иисуса Христа освобождает от греха и позволяет примириться с Богом. Конечно, Бог Сам приводит Жертву на крест, однако без покаяния и отпущения грехов нет высшей духовности, и именно для этого нужна Голгофа.


Влияние Оригена на Дионисия Александрийского и Павла Самосатского

Взгляды Оригена широко распространились, однако его учение всегда вызывало споры и разногласия. Подход к толкованию Библии, концепция Лиц Пресвятой Троицы, теория о происхождении душ и их высшем предназначении, представление о диаволе подвергались беспощадной критике. Одним из именитых противников Оригена был аскет Мефодий Олимпийский (умер в 311 г.), который настаивал на реальном воскресении плоти. Учитель Евсевия Памфил (родом из палестинской Кесарии), наоборот, высоко ценил Оригена, а после смерти богослова заботился о его библиотеке и собирал сведения с целью обелить память о нем. В самом начале IV века эти данные опубликовал Евсевий под заглавием «В защиту Оригена».

С именем Оригена связаны две яркие личности. Первый – Дионисий, возглавлявший александрийскую церковь в 247-264 гг. Евсевий упоминает его в связи со взглядами на Откровение Иоанна Богослова. Епископ считал автором этой книги не апостола, а лишь его тезку. Он толковал ее иносказательно, хилиазм отрицал, объясняя Отк. 20:1-6 аллегорией («Церковная история», 7.25). Кроме того, Дионисий был убежденным противником савеллиан и, ссылаясь на Священное Писание, настаивал, что Сын отличен от Отца. За это его осудил другой Дионисий – епископ Римский в 259-268гг., который усмотрел в этом разделение самодержавия Божия на «три власти и три различных бытия (hypostasis)» и низведение Сына до уровня твари, дела рук Отца (см.: Афанасий, «О декретах», 26). В ответ александриец заявил, что Отец и Сын единосущны (homoousios) подобно тому, как ветвь, корень и плод обладают одной природой, а река сохраняет естество своего источника. Тем не менее различие между веткой и плодом очевидно, то же и в случае рождения женщиной ребенка – при общей человеческой сущности мать и дитя представляют собой самостоятельные личности (Афанасий, «В защиту Дионисия», 18). К этим аргументам обратились столетие спустя, когда разгорелся спор о «единосущности». Хотя обычно Дионисия не относят к оригенистам, влияние великого соотечественника на него не вызывает сомнений.

В конце жизни Дионисий отклонил приглашение на синод 268 г., где намечалось предать проклятию взгляды Павла Самосатского, возглавлявшего церковь в Антиохии и нередко причисляемого к оригенистам. Несмотря на официальное обвинение в ереси, епископ оставался на своем посту благодаря покровительству царицы Зиновии, захватившей власть в Пальмире в 261 г. Лишь когда император Аврелий сверг мятежницу в 272 г., Павел был изгнан (Евсевий, «Церковная история», 7.30). Не исключено, что осудивший его синод руководствовался политическими мотивами. Отчет о взглядах Павла готовила группа восточных епископов, связанных с Оригеном (в частности, каппадокийцы Григорий Чудотворец и Фирмилиан Кесарийский), однако нет достаточных оснований подозревать оригенистов в заговоре. Евсевий приводит наиболее скандальные части их письма, рассказывающие о возмутительном самомнении Павла. Остается гадать, что же на самом деле повлекло за собой суровый вердикт – личные качества епископа Антиохийского или его еретические взгляды. По крайней мере, из сирийских протоколов синода это неясно.

По-видимому, Павел утверждал, что «Иисус Христос происходит с земли»; «Христос означает помазанник, а помазанниками бывают лишь люди, Слово помазать невозможно... Слово выше, чем помазанник». Каппадокийцы в своем отчете свидетельствуют: он не желает вместе с нами признать, что Сын Божий сошел с небес" (Евсевий, «Церковная история», 7.30). Обвинение было настолько серьезным, что восточные церкви отказывались признавать крещение его последователей именно по причине их отступления от правоверия. Некоторые исследователи предполагают, что разделение Христа на «человека с земли» и «Слово с небес» сочеталось с разновидностью савеллианства или отрицанием учения о Троице. Действительно, во время споров вокруг природы Христа столетие спустя противники слова «единосущный» (homoousios) утверждали, что Павла Самосатского синод осудил как раз за изобретение этого термина. Защитники данного слова (Афанасий, Иларий и Василий) предъявляли убедительные объяснения того, как оно на самом деле появилось. Если оно встречается у Павла и если его противники считают данное словоупотребление ересью, возможно, причина в том, что, подобно Бериллию и Гераклиду, он отрицал вечное различие между Отцом и Сыном, рассматривая Слово как часть Отца.

К сожалению, достоверных данных у нас нет. Лучшим решением будет признать ключевой причиной осуждения Павла Самосатского его учение о Христе как о земном человеке, на которого снизошло Слово Отца. Если это так, то здесь мало общего с Оригеном. Речь идет о Сыне Божием (Слове или Премудрости), сошедшем с небес и поселившемся в теле Христа подобно тому, как душа живет в теле человека. В этом случае отсутствует наиболее характерная черта христологии Оригена – сотворенная душа Иисуса, в учении Павла для нее не осталось места. Скорее, здесь просматриваются идеи, получившие развитие в следующем веке у Ария и Аполлинария, которые считали, что Сын Божий пребывал внутри Иисуса в виде мыслящей души.

© Все права защищены http://www.portal-slovo.ru

 
 
 
Rambler's Top100

Веб-студия Православные.Ру