03.12.2012

Романская и готическая миниатюра. Иллюминированные Псалтири

Продолжает линию экспрессивных монохромных изображений в рукописях Реймсская школа. Наиболее знаменита так называемая Утрехтская Псалтирь, выполненная в 820-835 гг. в одном из бенедиктинских скрипториев Реймса (Утрехт, библиотека университета, Ms. 32). Рукопись предлагает иллюстративный ряд к каждому из 150 псалмов, а также к другим поэтическим текстам, входящим в Псалтирь, помимо псалмов Давида – всего 166 перовых рисунков, «беспрерывным» фризом сопровождающих текст. Композиция рукописей очень примечательна. Над псалмом располагается иллюстрация и во многих случаях страница как бы разбивается на две части прозрачным фризом легких линейных изображений. Иногда текст оказывается в центре, а изображения украшают верх и низ страницы. Принцип размещения иллюстраций в виде фриза над столбцами текста характерен для сирийской школы миниатюры VI в. (Россанское Евангелие). Несмотря на то, что перед нами сшитый кодекс, фриз изображений словно переходит с разворота на разворот беспрерывной лентой, иногда раздваивающейся и меняющей направление. Это рождает впечатление, близкое образу позднеантичного свитка. В свитке Иисуса Навина, являющегося позднейшей константинопольской копией ранневизантийского оригинала из Александрии, изобразительный ряд также представляет собой как бы беспрерывное повествование: отдельные эпизоды выделяются лишь при помощи жестов действующих лиц, и редко – при помощи пространства. Иконография изображений константинопольской факсимильной рукописи совершенно античная, при чем в изображении многое строится на линейном, почти монохромном образном ритме. Цветные поновления не современны дате изготовления рукописи, и можно предположить, что цвет не играл здесь главенствующей роли. Как и в Утрехтской Псалтири, в Свитке Иисуса Навина значительное место выделено для представления сражений, что во втором случае обусловлено библейской биографией боговдохновенного воина Иисуса Навина – сподвижника Моисея – а во втором случае – основной риторикой гимнов, где образы реальных земных врагов царя Давида принято истолковывать в контексте духовной борьбы души человека с силами зла.

Несколько «античный» облик Утрехтской Псалтири придает характер каллиграфии, тяготеющей к раздельному архитектурному письму – унциалу, применяемому в заглавиях, и пластичный классический шрифт текста (capitalis rustica), расположенный в три столбца, по подобию античных рукописей.

Однако прямых аналогов для определения стилистики Утрехтской Псалтири указать нельзя. Ее стиль совершенно уникален и, несмотря на обращение к античным реминисценциям (мелкие живые рисунки, несколько напоминающие изящные полихромные композиции без фона в Венском Генезисе VI в.; фризовый характер графических композиций, создающий образ свитка), представляет собой выразительный образец самобытного европейского стиля иллюминирования.

Византийское искусство, современное каролингской эпохе, не могло дать Европейским мастерам современных ориентиров, поскольку в VIII в. Византия переживает период иконоборчества, когда были уничтожено много художественных произведений. Близкая по времени Утрехтскому кодексу Хлудовская Псалтирь (IX в., Государственнй Исторический музей, Add. Gr. 129) иллюстрирована принципиально в ином ключе. Здесь использован принцип маргинальных миниатюр (изображений на полях), с которым неразрывно связано представление об экзегетическом методе иллюстрирования, который предполагает богословское толкование текста через изображения. Иносказательный метод иллюминирования Псалтирей является вполне традиционным как для латинской, так и греческой традиций. Иносказания Хлудовской Псалтири не ограничиваются только расшифровкой ветхозаветных пророчеств через евангельские образы. Поскольку тексты Псалтири широко использовались в богослужении, именно восточно-христианская традиция использует миниатюры как литургическое (богослужебное) иносказание. В частности, важную роль в формировании образного круга текста Псалтири играют так называемые прокимны, причастны и аллилуарии праздников: это короткие строки псалмов, обособленно применяемые в богослужении как своеобразный «девиз» того или иного праздничного события. Благодаря глубине поэтического текста Псалтири, в ней можно найти наиболее краткий способ отображения, как образа, так и смысла праздника через пророческие изречения. Например, прокимен Утрени Богоявления «Море виде и побеже, Иордан возвратися вспять» (Пс. 113: 3) в составе 113 псалма проиллюстрирован в Хлудовской Псалтири сценой Крещения Господня. Строки 88 Псалма «Фавор и Ермон о имени Твоем возрадуетася» (Пс. 88: 13), являясь прокимном праздника Преображения, сопровождаются миниатюрой с изображением Христа на Фаворе. Миниатюра, представляющая положение Спасителя во гроб, соответствует прокимну Великой Пятницы (Пс. 87: 7). В византийской традиции IX-X вв. известен также другой тип не-иносказательного иллюстрирования, когда сцены из жизни пророка Давида даны как полностраничные изображения, композиционно не связанные с текстом. В большинстве случаев, византийская миниатюра послеиконоборческого времени отличается насыщенным колоритом, мощными монументальными образами, вдохновленными почти «археологическим» интересом к античному наследию (Псалтирь нач. Х в. Парижской Национальной библиотеки, gr. 139). Культ античной красоты, переосмысляясь в контексте христианского искусства, приобретает новое значение, иллюстрируя догмат о Боговоплощении, являющийся важным аргументом против иконоборческой ереси. Интенсивный цвет и грубость рисунка иллюстраций Хлудовской Псалтири обусловлена позднейшими поновлениями XII в. Первоначальные миниатюры отличались мягкостью и прозрачностью, относительным совершенством «классического» рисунка [Щепкина 1977: 277-288].

«Античные» элементы европейских рукописей имеют иной генезис, чем византийский «классицизм» эпохи Македонского возрождения. Все эти элементы восходят к раннехристианскому Риму и доиконоборческой Византии. Классическое наследие имеет в Европе непрерывную линию развития, восходя к традициям галло-римского синкретизма. Каролингский «классицизм» не является искусственно насажденным явлением, он развивается спонтанно как продолжение «имперской» линии изобразительного искусства. Интерес к античности в послеиконоборческой Византии является атрибутом придворного, аристократического, «ученого» искусства и подразумевает как бы новое открытие античного наследия.

Главным художественным приемом Утрехтской Псалтири является противопоставление экспрессивных, как бы выполненных в эскизной манере рисунков, и архитектурной твердости каллиграфии. Шрифт и изображение вступают в тесное взаимодействие. Благодаря своей графической природе – природе каллиграфического росчерка – многофигурные композиции Утрехтской Псалтири прекрасно вписываются в текст, являясь его органической частью, но, вместе с тем, контрастируя с ним и противопоставляя абсолютную динамику совершенной статике.

Изображения многочисленных фигур, несмотря на «античную» трактовку поз и драпировок, можно назвать гротескными. В них отсутствует классический идеал античной красоты, в отличие от миниатюр Свитка Иисуса Навина. Вместе с тем, происхождение этого гротеска отличается от эмоциональных изображений, например, ранней сирийской традиции, где гротеск шел от преувеличенной риторики жеста, от текстового (знакового) характера самого изображения: отсюда увеличенные головы, резко очерченные складки одежд, застывшие в неистовых ракурсах тонкие руки и ноги.

В Утрехтской Псалтири фигуры передают саму суть движения, перемены положений и перетекания форм быстры, как сама мысль. Здесь отсутствует умозрительность восточной миниатюры с ее статикой в самой динамике, с ее отстраненностью. Свою фантастичность, стремительную увлекательность миниатюры Утрехтской псалтири получают от натуралистической конкретики изображенного в них предметного мира.

В сирийской миниатюре, сопоставимой по эмоциональному накалу с образами реймсской школы, важную роль играет цвет. В Россанском кодексе VI в. яркие фигурки персонажей рассыпаны по темному фону пурпурного пергамента, как разноцветные искры. Их линейная природа скрадывается наличием плоского цветового пятна. В Утрехтской Псалтири цвет и пятно, в принципе, не предусмотрены. Экспрессивная линия порождает бесчисленные образы. Это гротескно стройные пропорции, изящные головы, изображенные лишь в виде мимики лица и движения развивающихся волос; это разнообразное оружие, доспехи и щиты, теснящиеся среди вздымающихся, как морские волны, горок и небесных храмов.

Специфика иллюстрирования Утрехтской Псалтири заслуживает особого внимания. Для лучшего понимания смысла миниатюр остановимся на литературном составе рукописных Псалтирей.

Псалтирь – собрание гимнов, прославляющих Господа как Творца мира и Спасителя. Божественные песни в большинстве своем были составлены царепророком Давидом и выражают своим наружным содержанием наиболее острые моменты его жития, когда он, преследуемый сильными и коварными врагами и, избавляясь от их рук, воссылал благодарение Богу или просил Его о помощи. Эти же тексты имеют иносказательное значение как образ духовной борьбы с внутренним злом человеческого сердца.

Царь Давид был кротчайшим человеком своей эпохи, соединяя в себе чрезвычайную отвагу и великодушие. Он в душе всегда имел низкое мнение о себе и никогда не превозносился над другими. Своего врага – Саула – он постоянно прощал за многочисленные покушения на свою жизнь и пренебрегал удачными стечениями обстоятельств, которые предавали Саула в его руки. Несмотря на одно тяжелое согрешение, которое Давид впоследствии оплакивал, псалмопевец был святым человеком и потому обладал даром пророчества.

Кроме молитвенных обращений к Богу, радости по поводу избавления от напастей и скорби в случаях испытаний или личных согрешений, священные гимны рисуют нам образ Творца как Господа долготерпеливого и многомилостивого и, вместе с тем, всемогущего и грозного. Важным сюжетно-содержательным моментом Псалтири является восхищение красотами мироздания и описание их богатства и совершенств. Не менее важным является также обращение к событиям, описанным в книге Библии Исход. В ней повествуется об исходе древнего Израиля из Египта – места духовного плена и нравственного унижения – и сорокалетнее путешествие в Землю Обетованную через пустыню. Эти события потому приобретают в Псалтири почти абсолютное значение, что странствие по пустыне под предводительством пророка Моисея как бы является универсальным иносказанием о трудном пути человеческой души к Богу. В некоторых случаях Давид обращается и к другим фактам библейской истории, чаще всего, представляя себе духовные ориентиры в лице ветхозаветных святых, таких, как патриархи Авраам и Иаков или праведный Иосиф. В воспоминании о древних праведниках нет ничего личного – они воспринимаются в тесной связи друг с другом как единый род, представляя цельный эпический образ.

Важнейшей особенностью поэтических текстов Псалтири является их иносказательный, пророческий смысл. Например, в псалмах содержится детальное изложение обстоятельств, касающихся предательства Христа, Его Страданий, смерти и воскресения. «Разделиша ризы моя себе, и о одежде моей меташа жребий». «Ископаша руце и нози мои» (Пс. 21: 17-19). «И даша в снедь мою желчь, и в жажду мою напоиша мя оцта» («оцет» слав. – уксус). (Пс. 68: 22).

Об особенностях поэтического строя гимнов говорить трудно, так как мы знаем этот возвышенный памятник древней литературы по переводам. Славянский перевод, например, восходит к греческому. На западе использовался латинский перевод – Вульгата. При этом в латинских версиях Псалтири в эпоху дороманского и романского средневековья различались Галликанская, Романская и Ивритская. Известны также старо-английский и англо-нормандский переводы.

Несмотря на языковое разнообразие изложения псалмов, их строй ритмизованной прозы в какой-то степени отражается в переводах. Любой перевод передает парность стихотворных повторов, когда псалмопевец как бы говорит об одном и том же, но по-разному. Этот прием характерен также, например, для сирийской риторической традиции (ритмизованная проза Ефрема Сирина). «Сердце чисто созижди во мне, Боже, / и дух прав обнови во утробе моей». «Научу беззаконныя путем Твоим, / и нечестивии к Тебе обратятся» (Пс. 50: 12, 15). Музыкальность псалмов связана с их песенно-декламационной природой. В библейскую эпоху они исполнялись с инструментальным сопровождением. Даже свое название книга получила по наименованию струнного музыкального инструмента – псалтири, напоминающего арфу.

Рукописные Псалтири средневековья включают не только собственно псалмы, – всего 150 песнопений и один особый гимн, отделенный от других текстов – но также библейские песни, которые обычно завершали кодекс.

Библейские песни являются божественными гимнами, не входящими в состав Псалтири и не принадлежащими ни Давиду, ни Асафу, ни Соломону, ни сыновьям Корея – возможным авторам псалмов. 1. Это первая песнь Моисея, выражающая радость по поводу перехода через Красное море, когда оно расступилось, пропуская израильтян, на их пути в Землю Обетованную, но поглотило преследовавшее их египетское войско (Исх. 15: 1-18). 2. Вторая песнь Моисея (Втор. 32: 1-43) связана с упреками избранного народа в неверности Богу. 3. В хвалебной песни св. Анны (1 Цар. 2: 1-10) воссылается благодарение Богу о рождении долгожданного сына – пророка Самуила. 4. Молитва пророка Аввакума описывает величие Божие, Его несокрушимое могущество (Авв. 3). 5. Песнь Исайи посвящена той же теме, причем в его гимне говорится о Страшном суде и о воскресении мертвых в конце времен (Ис. 26: 9-21). 6. Песнопение Ионы, впервые прозвучавшее во чреве кита, поглотившего пророка, выражает надежду на помилование. Об избавлении из морского плена здесь говорится как о воскресении из мертвых (Ион. 2). 7. Песнь Азарии – одного из трех иудейских отроков, вверженных в печь при вавилонском царе Навуходоносоре, но не сгоревших в ней, благодаря Божественному заступлению, выражает темы покаяния и надежды (Дан. 3: 26-45). 8. В песнопении трех отроков (Дан. 3: 52-88) – одном из самых радостных гимнов Библии – прославление силы Господней и Его чудес приобретает особенно торжественный характер. Эти тексты отсутствуют в русском Синодальном переводе Ветхого Завета, связанного с еврейским первоисточником, но содержатся в греческом древнем варианте Библии Септуагинте и ее славянских переводах. Это, конечно, не значит, что текст обоих гимнов отсутствовал в первоначальном арамейском варианте книги Даниила [Василик 2006: 55-59]. Тексты из книги Даниила общеизвестны, так как являются паримийными чтениями Вечерни Великой Субботы, то есть входят в текст славянской Постной Триоди. Торжественный характер песни трех отроков и первой песни Моисея придают богослужению Великой Субботы пасхальное звучание. 9. Новозаветные гимны Пресвятой Богородицы (Лук. 1: 46-55) и пророка Захарии – отца Иоанна Предтечи (Лук. 1: 68-79), содержащие пророчества о спасительной миссии Христа, могут связываться в единый текст. Перечисленные девять библейских песен имеют особое значение для формирования важнейшего жанра восточно-христианской богослужебной поэзии – канона. Помимо перечисленных текстов к библейским песням в Септуагинте (греческом переводе Библии) также относятся вторая песнь Исайи, молитвы царей Езекии и Манассии, а также гимн праведного Симеона из Нового Завета («Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром») и текст Великого Славословия («Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»). Всего 14 текстов.

Поэтика библейских песней близка Псалтири Давида. В некоторых случаях, можно даже говорить о взаимных влияниях. В частности, на песнь трех отроков могли повлиять 113 и 148 псалмы [Василик 2006: 58]. Дополнение рукописных Псалтирей библейскими песнями особенно характерно для византийской традиции. При этом, несмотря на отсутствие в Вульгате отдельного раздела, выделяющего библейские песни особо, и в европейских Псалтирях в некоторых случаях можно видеть гимнографические дополнения из Ветхого и Нового Заветов.

Латинские Псалтири также могли включать текст Символа веры, который всегда сопровождался иллюстрациями. Достаточно распространенным был Апостольский Символ веры, состоящий из 12 членов по числу апостолов Спасителя. Этот вариант Credo был широко распространен в каролингскую эпоху. По смыслу он мало отличается от Никео-Царьградского Символа веры, утвердившегося в восточно-христианской традиции. Первый характеризуется упоминанием о сошествии во ад и отсутствием формулировок об исхождении Святого Духа. Считается, что Апостольский Символ веры восходит к крещальным формулам и складывается в VI-VIII вв. [Kelly 1972]. Например, в Псалтири Св. Эдвина (Eadwine Psalter), созданной в середине XII в. в Кентербери (1155-1160) и являющейся свободной копией Утрехтской Псалтири, попавшей в Англию около 1000 г., Апостольский Символ веры детально проиллюстрирован большой композицией, представляющей Благовещение, Суд Пилата, Распятие, Воскресение мертвых, Сошествие во ад, Св. жен у Гроба Господня и Вознесение в едином изобразительном поле (Кембридж, библиотека Тринити Колледжа, Ms K.17.1., л. 279).

В Утрехтской Псалтири присутствует другой вариант Символа веры – гораздо более пространный – это Credo, изложенное Афанасием Александрийским – Афанасиевский Символ веры, являющийся самым обширным текстом подобного рода и, при этом, наиболее беспредметным и трансцендентальным. Миниатюрист останавливается на наиболее изобразимых эпизодах. «В пришествие Его все люди воскреснут в своих телах и дадут отчет в делах своих: кто добро творил, пойдут в жизнь вечную, кто зло творил, пойдут в огонь вечный».

Мастер, обращаясь буквально к тексту, изображает целый сонм людей, рассевшихся широким хороводом вокруг двух престолов, предназначенных, соответственно, для праведных и грешных, в ожидании Суда. В целом, основной чертой иллюстраций Утрехтской Псалтири является именно буквальность изображений. Псалтирь как текст отвлеченный и поэтический, не всегда обладающий реальной предметной образностью, трудно иллюстрировать. Однако каролингский художник, кажется, не ощущает этой сложности – он рисует все то, о чем упоминается в тексте, превращая в образы даже фигуральные выражения. Этот принцип может быть назван реализацией метафоры. Например, в иллюстрациях к 11 псалму слова «eloquia Domini eloquia munda argentum igne probatum separatum a terra colatum septuplum» («словеса Господня, словеса чиста, сребро разжжено, искушено земли, очищено седмерицею») представлены в виде кузнечных работ, а выражение «in circuitu impii ambulabunt» («окрест нечестивии ходят») (Пс. 11: 7, 9) отражено в виде весьма специфического хождения по кругу (in circuitu). В 88 псалме изречения, связанные с Божьим наказанием как таковым «visitabo in virga scelera eorum et in plagis iniquitatem eorum» («посещу жезлом беззакония их, и ранами неправды их») (Пс. 88: 33), представлены виде сцены истязания. «Nonne cognoscent omnes qui operantur iniquitatem qui devorant populum meum ut cibum panis» («ни ли уразумеют вси делающие беззаконие снедающие люди моя в снедь хлеба») (Пс. 13: 4): в изображение вооруженного столкновения включен эпизод борьбы двух персонажей, один из которых, кажется, готов откусить другому голову, то есть поглотить (devorant), словно хлеб (ut cibum panis).

Непосредственность изображений свойственна также историческому сюжетному материалу псалмов. Красной нитью через всю Псалтирь проходит серия важнейших исторических воспоминаний, связанных с исходом из Египта в Землю Обетованную. Все подробности этих событий, в силу их предметно-сюжетной конкретики, охотно отражались миниатюристами как византийской, так и западных традиций.

Интересно, что обстоятельства сорокалетнего путешествия по пустыне как символ духовного испытания иногда возникают в иллюстрациях Утрехтской Псалтири спонтанно в тех случаях, когда говорится о милости Божьей по отношению к Своему народу. Например, в заключительных строках 13 псалма, в целом посвященном теме веры в Бога появляются упоминания об избавлении из духовного плена. «Внегда возвратит Господь пленение людей Своих, возрадуется Иаков и возвеселится Израиль» (Пс. 13: 8). В миниатюре присутствует не только тот безумец, который говорил в сердце своем «несть Бог», изображенный художником в горделивой позе на высокой скале риторично простирающим руку к недоуменным слушателям, но также Господь, окруженный ангелами и взирающий на землю. Здесь же изображена ротонда с сидящим в ней жестоким правителем, принимающим у нечестивых воинов отчет об их жертвах. Обвивающиеся вокруг колонн змеи напоминают о чудесах Моисея, перед ниспосланием казней Египетских, которые предшествовали исходу в землю Обетованную (Исх. 7: 8-10).

Кроме прямых изображений Утрехтская Псалтирь имеет целый ряд художественных иносказаний, которые связаны с традициями христианской экзегезы (толкования). Это, прежде всего, миниатюры, изображающие новозаветные события как иллюстрации к пророчествам Ветхого Завета. Первое место здесь занимают пророчества о Страдании и Воскресении Спасителя. Например, иллюстрация 15 псалма связана только с его заключительными строками. «Яко не оставиши душу мою во аде, ниже даси преподобному Твоему видети истления» (Пс. 15: 10), которые были истолкованы в отношении Воскресения Христова уже в Новом Завете апостолом Павлом (Деян. 13: 35).

Мастер изображает в нижней части страницы один за другим 4 эпизода: Сошествие во ад, Св. жены у Гроба Господня, Вознесение и Воскресение мертвых. Изведение из ада представлено в соответствии с европейской традицией того времени. Эта сцена, как и прочие эпизоды, встречается в Псалтирях в иллюстрациях к Символу веры. Поскольку в каролингскую эпоху Апостольский Символ веры, где говорится о Сошествии во ад, был чрезвычайно распространен, сцена эта получила устойчивую иконографию, отличающую ее от византийской традиции. Спаситель в развивающихся одеждах изображен склоненным над пропастью, из которой он поднимает за руку Адама и Еву. Впоследствии этот мотив приобретает в Английских Псалтирях XI-XII вв., созданных под влиянием реймсской школы, свое законченное фантастическое выражение. В Котонианской Псалтири 1050 г. из Британского музея силуэт Христа, исполненный линейно цветными чернилами настолько же неестественно удлинен, насколько низко согнут. Миниатюрные фигурки ветхозаветных праведников радостно простирают руки к гигантской низко склонившейся к ним фигуре Спасителя. Демонические чудовища боязливо теснятся в углу композиции.

Византийский образ Христа, попирающего врата ада и увлекающего за собой Адама и Еву, традиционно назывался «Анастасис» («Воскресение»). Он не связан с событиями Великой Субботы, лишен предметной конкретики латинских образцов и непосредственно связан с темой пасхального торжества [Иванова 2010: 36-61].

Примечательно изображение св. жен у Гроба Господня. Эта композиция, как и предыдущая, показывает каноническое решение, что обогащает общий строй иллюстраций Утрехтского манускрипта, объединяющих в себе авторскую оригинальность с каноном. Изображение Гроба Господня в виде многоярусной башни восходит к примерам раннехристианского искусства. Эта иконография отражает традицию IV-VI вв. и имеет античное происхождение. Встречаясь в изображениях резных диптихов (пятичастный диптих из Северной Италии 400 г. из Баварского Национального музея; костяная пластинка из Британского музея IV в.; миланский диптих из собрания Тривульчи V в. и др.) этот мотив восходит к форме античных хорагических памятников в честь победителя [Протасов 1913: 18-36]. Этот же мотив многоярусной башни имеет символическое истолкование в христианском искусстве более раннего периода. Мотив трехъярусного маяка на погребальных плитах катакомб был символом надежды и образом Церкви (плита Фирмия Виктора, III в., Рим). Каменный многоярусный монолит на четырех основаниях во образ четырех Евангелий описывается как аллегория Церкви в книге «Пастырь» апостола Ермы. Между образом Гроба Господня и эмблематическим изображением Церкви в раннехристианском искусстве существовала неразрывная связь.

Похожая композиция в миниатюре к Credo из Псалтири Св. Эдвина, исполненной под сильным впечатлением от Утрехтской рукописи, отличается иной иконографией. Гроб Господень теряет античные черты хорагического памятника, утрачивая связь с раннехристианской резной пластикой, и приобретает облик базилики с куполом. Известно, что в эпоху Константина в IV в. комплекс Гроба Господня состоял из базилики и ротонды, которые нам известны только по схематическим изображениям. Обновленный образ средневековой эмблемы сохраняет привычные мотивы удлиненного здания храма и купола над кувуклией Св. Гроба, что больше напоминает купольную базилику. Эта же эмблема присутствует в Псалтири Св. Эдвина. Интересно, что данная композиция дополняется также образом ветхозаветного Иерусалимского Храма, воздвигнутого на месте Храма Соломона, в котором завеса разорвалась надвое в момент Распятия Христа. Изображение обоих храмов вносит в миниатюру Псалтири Эдвина географическую конкретику не умозрительного, а реального пространства Иерусалима. Эта же особенность присуща символическим изображениям Иерусалима в сочинениях, посвященных христианским походам на Восток. В «Деяниях франков», например, на условном круглом плане Святого Града отчетливо выделяются старый Иерусалимский Храм и Гроб Господень.

Сцена Вознесения в миниатюре Утрехтской Псалтири также архаична по иконографии, как и изображение Св. Гроба. Спаситель представлен в мандорле, окруженный Небесными силами. Этот способ изображения сохраняется в византийских памятниках и известен в ранней миниатюре (Евангелие Раввулы, VI в.). В иллюстрации к Credo Псалтири Св. Эдвина сцена Вознесения изменена в сторону большей бытовой определенности: Христос, представленный без традиционных теофанических элементов, изображен в виде летящего по воздуху персонажа, развернутого в профиль и простирающего руки к небесам.

Эпизоды собственно жития Св. Давида в Утрехтской Псалтири изображаются крайне редко, причем и здесь может быть использовано иносказание. Иллюстрация 50 покаянного псалма представляет не Давида перед Нафаном, что было принято в византийской традиции, а ту притчу, которой Нафан обличает грех Давида (понятно, что в Псалтири об этом нет ни слова). Эта же иконография встречается в IX в. в изображениях резных окладов из Реймса, выражающих взаимовлияние миниатюры и резьбы по кости.

В целом стилистика Утрехтской Псалтири оказала сильное влияние как на франко-германское декоративно-прикладное искусство IX в., так и на английские иллюстрированные Псалтири XI-XII вв., где данная манера, видоизменяясь, приводила к формированию нового стиля романского искусства.

На окладе молитвенника Карла Лысого 870 г. (Реймс) можно видеть композиции, повторяющие миниатюры к 26 и 24 псалмов Утрехтского манускрипта. Рельефный оклад Золотого кодекса Эммерама с его утонченными бескостными фигурами и экспрессивной жестикуляцией персонажей также соотносится с данным стилевым направлением.

Особое значение миниатюры Утрехтской Псалтири приобретают для британской рукописной традиции. Поскольку после 1000 г. кодекс хранился в Кентербери, он породил несколько почти факсимильных подражаний. Наиболее ранний и наиболее точный британский список Утрехтской Псалтири – Кентерберийская Псалтирь (Harley Psalter) нач. XI в. (дополнена в 1140 г.) из библиотеки Британского музея в Лондоне (Harley Ms 603). Несмотря на близкое сходство иконографии, список XI в. приобретает некоторые черты, которые впоследствии будут характеризовать романские рукописи. Главные отличия, прежде всего, связаны с общей композицией страницы. Все большее значение начинает выполнять орнаментированный инициал, сочетаясь со сложными фигуративными композициями. Исполнение линейного рисунка цветными чернилами нарушает то взаимодействие рисунков и каллиграфии, которое характеризовало Утрехский манускрипт. Эфемерные беглые рисунки Кентерберийской Псалтири, несмотря на большую тщательность и отточенность, слишком сильно отрываются от текста, перестают с ним взаимодействовать в том неразрывном синтезе, который был характерен для Утрехтского манускрипта.

Вторым наиболее близким подражанием Утрехтской Псалтири является Псалтирь Св. Эдвина сер. XII в. Здесь во многом утрачивается античный реализм в движении фигур и свободном построении пространства, когда незначительное изменение масштаба фигур или модуля линии, создавало впечатление воздушности и глубины. Иллюстрации Псалтири Св. Эдвина более умозрительны. Рисунок словно лежит на поверхности листа, не предполагая пространственности. В некоторых случаях отдельные сцены, на которые дробится изображение, представлены как бы изолированными друг от друга, подобно отдельным клеймам, что нарушает иллюзию беспрерывности движения оригинала. Например, в иллюстрации к 36 псалму изображение приобретает орнаментальное обрамление, позволяющее отделить его от текста. Внутренние членения композиции на изолированные клейма сделались более отчетливыми. Все пейзажные мотивы приобрели ярко выраженный орнаментальный характер. Стихия орнамента усугубляется и в рисунке инициалов. Сложные фантастические композиции с бутонами и рептилиями перебивают своим избыточным декором пластику главной иллюстрации. Все больше мастер задумывается над взаимоотношением каллиграфии и орнаментальных элементов, являющихся ее частью, не всегда подчиняя ритмику этих элементов основному изображению. Таким образом, то противоречие, которое изначально было заложено в Утрехтском кодексе и играло там роль основного художественного приема (противопоставление архитектурного шрифта и беглых утонченных рисунков) в позднейших копиях позволяет разрушить цельность композиции, усложнить впечатление от страницы разнородным масштабом шрифта, введением в него сложных орнаментальных тем и, наконец, превратить «античный» по своему строю графический ансамбль в умозрительное символического поле средневекового романского манускрипта.



© Все права защищены http://www.portal-slovo.ru

 
 
 
Rambler's Top100

Веб-студия Православные.Ру